Евгений Ельчин, американский писатель и иллюстратор советского происхождения (эмигрировал в 1983-м в возрасте 27 лет) написал по-английски детскую книгу о сталинском терроре. Эта небольшая повесть, под названием Breaking Stalin's Nose, получила признание критиков, включая престижную премию в области детской литературы, Newbery Medal.

Повесть написана от лица 10-летнего мальчика Саши Зайчика, папа которого служит в НКВД и ловит шпионов и других врагов народа; но однажды ночью в их коммуналку по доносу соседа приходят уже за папой. Саша мечтает добраться до Сталина, чтобы объяснить ему, что его папу-героя арестовали по ошибке, и волнуется, что ему теперь не позволят в школе стать пионером.

Книга написана очень простым языком, и совершенно ясно, что в ней многое упрощено для понимания детьми возрастов 9-12 лет - это ее "официальная" возрастная категория. При чтении ее взрослыми глазами некоторые описания быта и мыслей героя кажутся почти карикатурными, лубочными, но это по-моему было вполне сознательным и оправданным решением автора. Реальность не более упрощена и не более дидактична в ней, чем, скажем, в "Тимуре и его команде", написанной для детей примерно того же возраста. Можно ли написать книгу о сталинском терроре, о доносах, о клейме "член семьи врага народа" - для детей этого возраста? Оказывается, можно, и этот факт меня очень удивил. Я не знаю, как эту повесть воспримут дети, для которых она написана - не могу достаточно убедительно для самого себя вспомнить этот возраст и представить себя ее читающим (не говоря уж о том, что сейчас другое время и другие дети). Но хорошо, по-моему, что сделана такая попытка. Оценка 5/6.

Кстати, у книги есть русский перевод, сделанный в соавторстве с автором, и на первый взгляд отлично передающий и содержание, и стиль: Сталинский нос.
Translate this book!

Любопытный список, который составил журнал Quarterly Conversation, опросив многих переводчиков и писателей на разных языках - каких книг по их мнению очень не хватает в английском переводе. Почти все авторы мне незнакомы, хотя про Жорж Санд вроде что-то смутно слышал.

Интересно, а по-русски можно составить такой список? Вот у вас есть примеры авторов или книг, которых очень бы надо перевести на русский язык по-вашему, и очень жаль, что этот еще не сделали? Поделитесь примерами?
Пару недель назад, когда я писал отзыв о романе "Фердидурка" Витольда Гомбровича, я долго думал о том, как именно выразить в словах свое неприятие того, свое отвращение тем, как Гомбрович описывает своих персонажей и что заставляет их делать. Не претендуя на владение абсолютной художественной истиной, я хотел тем не менее попытаться убедительно описать, почему я вижу в этом плохую, фальшивую литературу. И лучшие слова, которые мне удалось подобрать, удивили меня самого своей почти вызывающей наивностью - я написал:

"Герои хороших книг - будь это хоть самый конвециональный реализм или самый экспериментальный и странный модернизм или постмодернизм или что угодно еще - герои хороших книг это конкретные люди, про них хочется сказать, что они живые люди."

Именно эти слова в итоге раскритиковали несколько хороших людей. И я их понимаю - если бы я увидел их в чьей-то статье, то первым делом захотелось бы восстать против этой наивной догматичности. Вот что мне написали об этом, например:
  • ..."мысленный образ людей", который, после описания их поведения и характеров, обогащается в книге описанием их поведения и образа мысли, кажется, совсем не однороден и - мне лично - вообще как-то в таком виде не очень нужен. В литературе, в смысле. Я вполне обойдусь абстрактными и мёртвыми, если текст мне нравится...
  • ...это дело вкуса, а вот утверждать, что герои обязательно должны быть живыми людьми - это какой-то Союз писателей, простигосподи. Уже в "Процессе" и "Замке" у Кафки герой не особенно живой. Ниже приводят еще несколько имен, я со своей стороны добавлю Борхеса.
  • ...есть гигантское количество великих книг, где все персонажи - гротескные образы, а не так называемые "живые люди", от Рабле через Салтыкова-Щедрина до Хармса или Сорокина.

Хоть я и сам не в восторге от того, как сформулировал принцип "живых людей", эти возражения меня не убедили, а та мысль, которую я пытался выразить, после долгих размышлений продолжает казаться верной. Поэтому я попробую ответить на возражения, уточнить свой аргумент и показать его на примерах.

В первую очередь важно подчеркнуть, что когда я говорю о "живых людях", я не имею в виду, что персонажи должны быть тщательно и реалистично описаны, что мы должны знать, во что они одеты и хорошо ли танцуют. Я не имею в виду, что автор должен дать нам доступ к описанию их мыслей. Я даже не имею в виду, что их поведение и существование должны соответствовать законам реальности вокруг нас. Грегор Замза, который в рассказе Кафки непонятным образом превращается в огромное насекомое, не менее "живой человек" в том смысле, в каком я хочу употребить эту фразу, чем Элизабет Беннет в "Гордости и предубеждении" Джейн Остин.

То, о чем я говорю, наверное, можно назвать еще автономностью персонажей. У персонажей есть автономность, и нам хочется сказать про них, что они живые люди, если при чтении книги перед нами встает мысленный образ персонажа, который мы воспринимаем - в определенных рамках - таким же образом, каким мы воспринимаем и представляем себе реальных людей в реальном мире. Мы наделяем этот образ определенными качествами, подобно тому, как реальных людей в реальном мире мы в своем умственном представлении наделяем качествами. Поведение персонажа может нас радовать или огорчать, казаться логичным или удивить, так же, как поведение реальных людей в реальном мире. Персонаж, в нашем воображении, существует независимо от автора, подобно тому, как реальные люди в реальном мире существуют независимо от нас самих. Мы понимаем, конечно, что это обман, мираж, что на самом деле персонажем полностью управляет автор - но это понимание не мешает нам получать удовольствие от чтения, если автор смог сделать этот мираж убедительным, сделать этот образ таким, что нам хочется его представить в виде живого существа.

Количество информации при этом может быть огромным, а может и минимальным - но в этом ничего странного нет, ведь в реальном мире нам тоже приходится иметь дело с людьми, о которых мы знаем очень мало, о мотивации их поведения мы можем только гадать - но это не мешает нам считать их живыми людьми. Вспомните (а если не читали, то прочитайте!) замечательное эссе Кундеры о рассказе Хэмингуэя "Белые слоны". Кундера в нем убедительно показывает нам, что об обоих героях в коротеньком рассказе Хэмингуэя мы знаем очень мало, точная структура их отношений неизвестна, нет ничего похожего на подробный психологический портрет, наоборот, Хэмингуэй сознательно скрывает от нас почти полностью их "внутренний мир". Но при этом перечитайте рассказ и обратите внимание на то, какими живыми кажутся их герои. Во многом благодаря естественности диалога, о которой много говорит Кундера, но не только - еще мы при чтении замечаем, как они реагируют на слова друг друга, как за их словами скрываются намеки, которые они замечают. У нас ни разу не возникает сомнения, при чтении рассказа, в том, что эти слова его герои говорят друг другу, а не нам с вами. Даже, когда они говорят штампами ("мне все равно, что со мной будет"), это штампы, которые они говорят друг другу, это живой человек, который не находит ничего лучше штампа в этом месте в разговоре. Представьте себе, что ровно такой же рассказ с таким же сюжетом пишет графоман, хотя бы тот же герой набоковского "Дара", что написал отрывок, который я процитировал в прошлой записи. Как бы тогда выглядели слова героев? Насколько бы живыми они нам казались?

Другой пример, который мне назвали - романы Кафки. Мы действительно очень мало знаем, скажем, о герое "Замка" K. - ни имени его, ни фамилии, ни того, что он делал в жизни до сих пор, ни того, зачем он хочет попасть в Замок. Но в том смысле, в котором я говорю о "живых людях", К., конечно, живой человек, и это видно везде, на каждой странице и в каждой сцене. Буквально в первой же сцене "Замка", на протяжении первой страницы романа, главный герой проявляет больше автономного существования, чем все герои той же "Фердидурки" Гомбровича за всю книгу. Его будят ночью и хотят вытурить из деревни, он блефует и сознательно отвечает таким тоном, чтобы напугать крестьян. Это не совсем удается, сын кастеляна Замка звонит в канцелярию, чтобы проверить, действительно ли в Замке ожидают землемера. К. лежит в постели и готовится к худшему; сначала действительно ему кажется, что блеф на удался, но потом из канцелярии перезванивают, и к его удивлению в Замке принимают его (как мы понимаем, выдуманную) версию о том, что он вызванный ими землемер. Он размышляет о том, что это значит с точки зрения его плана попасть в Замок, итд. Герой романа в этом небольшом отрывке думает, строит планы, эти планы не выдерживают схватки с реальностью, он строит новые планы, он говорит с другими персонажами, сознательно выбирая тот или иной тон, для того, чтобы добиться того или иного эффекта. Даже третьестепенный персонаж, сын кастеляна Замка, за эти несколько абзацев успевает вступить в конфликт с главным героем, поговорить по телефону с канцелярией, испытать триумф, а затем разочарование. Мы узнаем, что жители деревни сами очень мало знают и понимают о том, что происходит в Замке, начинаем постепенно ощущать, как Замок тягоеет над всем окружающим.

(как бы выглядела эта сцена, если бы ее написал Гомбрович? В "Фердидурке" нет людей, одни воплощения идей; К. был бы воплощением идеи любой ценой попасть в Замок, а сын кастеляна был бы символом Замка, вставшим на его пути. У нас никогда не возникло бы соблазна представить себе, что он действительно *сын кастеляна*, что вот есть такой человек, который живет в этой деревне всю жизнь, ощущает особый свой статус и гордится им - потому что он сын кастеляна - но на самом деле не знает ничего о Замке и никогда там не был, итд. Вместо этого, например, сын кастеляна разбудил бы К. и злорадно сообщил ему, что он никогда не попадет в Замок, К. в ответ метался бы в истерике и кричал "замок, замок, замок!", а сын кастеляна, злобно хохоча, волочил его по деревне, и все крестьяне вокруг - они тоже не люди, у них нет своих дел, своих жизней - в унисон с ним распевали бы, как К. никогда не попадет в Замок, итд.)

Или вот еще, давайте возьмем тоже упомянутого критиками моей рецензии Хармса - там минималистский абсурд, особенно ясно будет видно. Я тоже сам о Хармсе думал, когда писал свою рецензию - почему гротескный абсурд Гомбровича это такая муть, а гротескный абсурд Хармса это так прекрасно? Вот одна из самых знаменитых его коротких сценок, которую я очень люблю:

13. МАТЕМАТИК И АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ

МАТЕМАТИК (вынимая из головы шар):
     Я вынул из головы шар.
     Я вынул из головы шар.
     Я вынул из головы шар.
     Я вынул из головы шар.
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ:
     Положь его обратно.
     Положь его обратно.
     Положь его обратно.
     Положь его обратно.
МАТЕМАТИК:
     Нет, не положу!
     Нет, не положу!
     Нет, не положу!
     Нет, не положу!
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ:
     Ну и не клади.
     Ну и не клади.
     Ну и не клади.
МАТЕМАТИК:
     Вот и не положу!
     Вот и не положу!
     Вот и не положу!
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ:
     Ну и ладно.
     Ну и ладно.
     Ну и ладно.
МАТЕМАТИК:
     Вот я и победил!
     Вот я и победил!
     Вот я и победил!
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ:
     Ну победил и успокойся!
МАТЕМАТИК:
     Нет, не успокоюсь!
     Нет, не успокоюсь!
     Нет, не успокоюсь!
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ: Хоть ты математик, а
честное слово, ты не умен.
МАТЕМАТИК:
     Нет, умен и знаю очень много!
     Нет, умен и знаю очень много!
     Нет, умен и знаю очень много!
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ: Много, да только все
ерунду.
МАТЕМАТИК:
     Нет, не ерунду!
     Нет, не ерунду!
     Нет, не ерунду!
АНДРЕЙ СЕМЕНОВИЧ: Надоело мне с тобой
препираться.
МАТЕМАТИК:
     Нет, не надоело!
     Нет, не надоело!
     Нет, не надоело!
(Андрей Семенович досадливо машет рукой
и уходит. Математик, постояв минуту, уходит
вслед за Андреем Семеновичем).
Занавес
1933
Почему это хорошо? Почему это смешно? Чем вам это нравится?

Где-то около фразы "Вот я и победил!" и дальше персонажи этой зарисовки начинают вести себя не просто "по-человечески", а даже неожиданно для нас, дополняя те относительно бедные ментальные образы, которые до тех пор сложились у нас в голове. Без этой второй половины зарисовки она не была бы интересной, невзирая на всю абсурдность ее завязки. Представьте себе, что вместо "Вот я и победил!" итд. математик, например, достал бы из головы теперь параллелепипед, а потом икосаэдр, а Андрей Семенович давал бы те же реплики, что и раньше. По длине зарисовка вышла бы такая же, как в оригинале или длиннее, но она была бы донельзя скучной. В тексте Хармса математик проявляет свою живую сущность тем, что неожиданно начинает все больше и больше налегать на свое преимущество и свою "победу" в диалоге, доходя в конце концов до абсурда, но не "физического" абсурда вынимания шара из головы, а психологического - он настаивает, что лучше Андрея Семеновича знает, надоело ему или нет. В этом поведении математика мы видим то, что знакомо нам в поведении заядлых спорщиков (включая, возможно, самих себя). Зарисовка Хармса вдвойне нереалистична - и благодаря абсурду происходящего, и благодаря абсурду разговора, потому что даже самые заядлые спорщики обычно не доходят до этого последнего шага - но ее персонажи "живут" в нашем воображении -почему? Потому что они говорят друг с другом (а не заявляют что-то нам), потому что на протяжении беседы, даже такой короткой, мы видим, как меняется их настроение, потому что мы узнаем их настойчивость и досаду и чувство триумфа и чувство "машет рукой и уходит". Все эти детали их поведения отнюдь не обусловнены заранее абсурдным зачином "математик вынимает из головы шар" - они рисуют в нашем воображении живых людей, и поэтому зарисовка "работает", радует нас, смешит нас.

Итак, я настаиваю: в хорошей литературе персонажи предстают перед нами конкретными людьми, так, что у нас в голове создается и поддерживается ментальный образ их характера и поведения, так, что на время чтения книги нам хочется считать их живыми людьми. Графоманию же и вообще плохую литературу часто отличает как раз неспособность или нежелание создать автономных персонажей в этом смысле. Я утверждаю это не просто как свое частное мнение о том, что хорошо и плохо в литературе - хотя и это конечно - но и как утверждение о том, что получает признание современников и особенно потомков, а что нет. Конечно, всегда есть исключения - тот же Гомбрович сейчас считается одним из классиков польской литературы 20-го века - и их даже немало, но это именно исключения. Почти всегда в том, что устоялось и считается классикой, и даже в большинстве того, что ценится современными критиками, мы увидим этих самых "живых людей". Есть примеры авторов, вошедших в канон классики, у которых герои обычно - гротескные образы, сознательно выпяченные типажи (те же названные Салтыков-Щедрин, Рабле итд.); но я думаю, что почти всегда в таких случаях на самом деле все равно эти гротескные персонажи ведут в этих книгах автономное существование и кажутся нам "живыми людьми"; просто мы не сравниваем обычно эти книги с теми забытыми томами, в которых кроме "гротескных персонажей" ничего не было.

Вообще, это важно отметить, про забытые тома. На то, что я написал выше, казалось бы, можно возразить так: ну хорошо, тут ты нашел прекрасных "живых людей", и тут, и в Хармсе, и в Кафке, ну и само собой ясно, что у Толстого или Шекспира - где же тогда те книги, где их нет, кроме столь непонравившегося тебе Гомбровича? И я отвечу - да вы и сами знаете, что их миллионы, просто вспомните об ошибке отбора. Мы судим о литературе такой-то эпохи и такой-то страны по "классике", которую нам предлагают, и которая составляла ничтожный процент всех книг, тогда публиковавшихся. Хотите знать, что стало с книгами, в которых не было персонажей - "живых людей"? Зайдите в библиотеки и архивы и полистайте бесчисленное количество дидактических романов-наставлений, написанных для правильного воспитания барышень. Поучительных басен, в которых соревнуются Порок и Нравственность, но нет живой искры лучших басен Крылова и Лафонтена. Философских романов всех возможных школ и направлений - этот жанр обычно не живет дольше одного поколения. Сентиментальных повестей, в которых все идет строго по шаблону. Итд. итп. Книги с "живыми людьми" - это редкое исключение, очень редкое, среди книг вообще.
Читаю Blue Flower Пенелопы Фицджеральд, и мне хочется танцевать от восторга перед стилем. Ничего подобного не видел никогда, это что-то волшебное.
Cho Chikun, Go: A Complete Introduction To The Game

(версии для Киндла нет, к сожалению. Отсканированная версия есть в обычном месте, и кроме того в продаже есть версия для IPad'а, подозреваю, что весьма удобная)

Хороший учебник игры го "с нуля", написан легким, ненавязчивым стилем. Главы про го перемежаются главками про историю го, популярность в разных странах, устройство чемпионатов итд. Автор - один из прославленных игроков нашего времени, чемпион всех возможных титулов Тё Тикун (кореец по происхождению, но живет и играет в Японии).

Я не могу квалифицированно судить о педагогическом качестве глав про саму игру, но мне было все читать интересно и понятно. Автор избегает подробностей, не нужных для начинающего игрока (например, объясняются только японские правила подсчета, другие не упоминаются). В некоторых пунктах мне бы хотелось более дотошных объяснений, которых я не получил. В конце книги автор приводит две полные партии с краткими комментариями: одна между двумя любителями с форой в 9 камней, другая - одна из его профессиональных партий. В приложении есть список рекомендуемых книг для начинающего игрока.

Я выбрал эту книгу, потому что в нескольких местах ее хвалили как лучший учебник по-английски "с нуля". Мне все понравилось, хоть в некоторых местах осталось несколько неясных мест. Оценка 5/6, рекомендую.

(я решил попробовать еще раз научиться играть в го. Как-то пробовал уже, лет десять назад, но тогда прочитал правила на какой-то сетевой страничке, сыграл одну-две игры и забросил, в результате все забыл. Меня вдохновили советы в этом обсуждении. На данный момент я планирую решать задачки из серии книг Graded Go Problems for Beginners, и параллельно пытаться играть на KGS игры на доске 9x9)
Carlos Ruiz Zafón, The Shadow of the Wind (в русском переводе: Карлос Руис Сафон, "Тень ветра")

Нашумевший роман испанского писателя, переведенный на десятки языков, возглавивший списки бестселлеров, и сделавший Сафона самым популярным испанским писателем нашего времени.

В руки главного героя, 12-летний мальчика Даниэля, сына владельца книжного магазина в Барселоне 1940-х годов, попадает роман "Тень ветра" таинственного автора Хулиана Каракса, о котором почти никто ничего не знает. Этот гениальный роман так поражает его, что в течение следующих лет он стремится узнать больше об этом авторе и его книгах, но на его пути стоит таинственный зловещий незнакомец, который отыскивает все сохранившиеся экземпляры книг Каракса, чтобы сжечь их. Наконец, семь лет спустя, когда Даниэлю уже 19 и действие происходит в 1955-м году, события внезапно ускоряются, и попытки героя установить судьбу Каракса (пропавшего без вести во время Гражданской войны в Испании 1930-х) вызывают к жизни старые призраки и подвергают опасности жизни как его самого, так и близких ему людей.

Я ожидал, что мне понравится эта книга (решил прочитать после настоятельных рекомендаций блоггера, вкусу которого доверял), и первую примерно треть книги первоначальный импульс этого ожидания сохранялся, но в конечном итоге развитие персонажей и событий меня сильно разочаровало. Хотя первые главы книги напоминают по своему стилю магический реализм, постепенно становится понятным, что по жанру это скорее готический триллер. Скажу в защиту романа, что действие разворачивается стремительно и захватывающе, шокирующие повороты сюжета шокируют, тайны хочется разгадать, за героя и его друзей переживаешь - то есть, в качестве развлекательного триллера эта книга выполняет свою роль на пятерку. Вместе с тем, персонажи оказываются совершенно одномерными, а их постуки и эмоции весьма неубедительными и противоречивыми, чрезвычайно цветистая проза становится в конце концов пародией на самое себя, а количество удачных совпадений и откровенных дырок в сюжете начинает действовать на нервы. В первой четверти романа я думал, что оценю его где-то в 5/6, к середине подумалось, что это скорее 4/6, а дочитав, даю 3/6 с натяжкой. Скорее не рекомендую, хотя если вы готовы стерпеть смехотворных персонажей, нескончаемые банальности и цветистые описания душевных мук, то в качестве готического триллера это вполне годится.

Вот еще длинный отрывок из англоязычной рецензии с Амазона, с которым я целиком согласен:

The plot of The Shadow of the Wind is convoluted in a way that is supposed to remind readers of a clever mystery with dead ends and surprises, but by the conclusion it seems ridiculous. The plot rotates around the hero's attempt to save the works of an obscure novelist from destruction. Every character in the novel loves these books--they can't get enough of them--but for some reason no one else in Spain or France actually wants to read them. The attempt by a mystery man to destroy every last copy and wipe away the memory of the author seems a little odd when there are only a few hundred copies floating around and they are hidden in mysterious libraries. The "reason" they are being destroyed turns out not to make any sense at all. The characters in The Shadow of the Wind tend to be one dimensional and cartoonish. The young hero is plucky and determined, his "Watson" is flamboyant, the girlfriend is beautiful, the villain is ignorantly violent. These one word descriptions tell you just about everything about them. There really isn't anything in the way of character development. Since the story takes place during the period of the Spanish Civil War and the rise of fascism one would think that there would be more thoughtful use of the period and context. The only way that is addressed is by making one of the characters a police commander, the face of fascist authority. The Shadow of the Wind is in the end a formulaic shadow of other compelling novels.
Витольд Гомбрович, "Фердидурка".

Гомбрович - польский писатель, начал публиковаться в 30-х годах, но не получил тогда признания. "Фердидурка" - самая знаменитая его книга - написана в 1937-м. Войну провел в Аргентине, в 50-х к нему постепенно приходят известность и слава, его романы и пьесы публикуют в переводах на испанский, а потом и в оригинале (но не в социалистической Польше, а во Франции). Умер в 1969-м году под Парижем, и считается сейчас одним из величайших польских писателей 20-го века.

Роман "Фердидурка" написан в стиле модернистского гротеска. С героем, от лица которого идет повествование, происходят странные вещи, которые невозможно объяснить, да и не нужно объяснять. Его, 30-летнего литератора, непонятным образом некий зловещий профессор делает снова 14-летним подростком, или делает так, что все видят в нем 14-летнего подростка, водворяет обратно в школу, и подселяет к семье инженеров, в дочку которых, гимназистку-старшеклассницу, он должен влюбиться. Вся эта внешняя канва, однако, служит в основном поводом для едкой сатиры, на примере старшеклассников и споров между ними Гомбрович раскрывает свое понимание неврозов польского общества, и каждый персонаж, не исключая главного героя, используется им для перебора, уничижающего высмеивания и оттаптывания на множестве разнообразных стереотипов и условностей.

Не уверен, что смогу убедительно передать и объяснить, насколько это потрясающая, поражающая воображение своим размахом муть, насколько это никчемная, бездарная книга, почти чистая противоположность всего, что есть хорошего в литературе, насколько жестокая это трата времени, насколько опустошающая это пустота. Не уверен, что у меня найдутся для этого слова, но попробовать как-то надо.

В начале 20-го века модернизм сделал возможным в литературе говорить новым языком, писать новым стилем, сознательно отталкивавшимся от приевшегося реализма. Кафка показал, что можно написать рассказ, в котором герой в один прекрасный день превращается в огромное насекомое, но во всем остальном сохранить показной реализм. Вирджиния Вульф - что можно написать роман, герой которого меняет пол неожиданным образом, а также без каких-либо объяснений живет сотни лет и не умирает. Роман Джойса сделал популярной изобретенную поколением раньше фразу "поток сознания". Стало возможным и в определенной мере модным писать рваным, задыхающимся стилем нарочито длинные абзацы, в которых всевозможные повторы и лишние слова подчеркивают живой голос персонажа или автора.

Но все эти новые стилистические приемы, все новые способы организации текста - все они, конечно, строго нейтральны в смысле качества: ни один из них не гарантирует, что написана будет хорошая книга, и вообще не двигает чаши весов в эту сторону, не имеет отношения к этим весам. Это формы, приемы. Можно написать поток сознания, который будет очень скучно и неинтересно читать. "Превращение" Кафки - гениальный рассказ не потому, что в нем Грегор Замза превращается в гигантское насекомое, а из-за того, что происходит после этого и как это описано - его собственные мысли, реакция его семьи. Я сейчас говорю совершенно тривиальные и всем очевидные вещи, надеюсь.

В конечном итоге хорошая литература эпохи модернизма пользуется новыми формами и новыми стилями для того, чтобы сказать и показать нам что-то о каких-то персонажах, сиречь людях. Эти люди иногда ведут себя так, как в реальной жизни не бывает - например, превращаются в насекомых ни с того ни с сего. Описание поведения и характеров этих людей нередко совершенно не претендует на реализм и наоборот сознательно отказывается от него; но все же (в хорошей литературе) мы узнаем и видим в них людей, у нас возникает в уме какой-то мысленный образ этих людей, и то, как потом они ведут себя в книге, или что думают, или что с ними происходит - накладывается на этот образ, изменяет его, обогащает и овеществляет. Герои хороших книг - будь это хоть самый конвециональный реализм или самый экспериментальный и странный модернизм или постмодернизм или что угодно еще - герои хороших книг это конкретные люди, про них хочется сказать, что они живые люди.

И в этом заключается проблема романа "Фердидурка" - в нем нет ни одного живого человека, одни гротескные типажи, и это вполне согласно замыслу. Все персонажи в этой книге - воплощения каких-то стереотипов, пропущенные сквозь мясорубку гротеска, так что все в них нарочито нелепо, но не так нелепо, чтобы за этим угадывался человек, а так, чтобы подчеркнуть очередной какой-нибудь тягомотный фантазм из сознания автора. Скажем, в начале книги главный герой попадает на школьный двор (все в нем видят школьника, хоть он взрослый человек) и наблюдает длинную ссору между двумя группами школьников, на почве вопроса, который Гомбровичу, видимо, казался очень важным и глубоким - вопроса о невинности/"испорченности" подростка. Я попробую вкратце описать этот никчемный и неприятный бред. Сначала показано, как все школьники шатаются по двору и грязно ругаются и намекают друг другу на то, что они все знают о грязных сторонах жизни (видимо, имеется в виду секс и как им заниматься, хоть ни разу прямо не сказано). Главный герой при этом медитирует на тему того, как они на самом деле все парадоксально "невинны", именно потому, что всеми силами стремятся показать свою "опытность". Потом среди школьников возникает неожиданно движение за "невинность" и один из них провозглашает, что "девушек нет, есть одни отроковицы" и что он категорически не желает знать все, что они якобы знают, а хочет быть чистым и невинным. Другие школьники впадают в истерику от одной мысли о том, что сейчас взрослые увидят, что кто-то из них "невинный", и пытаются уговорить этого отказаться от "невинности" и "просветиться", но тот не соглашается и у него появляются сторонники. В итоге все это выливается в конфликт между двумя лидерами лагерей "невинности" и "опыта", которые устраивают дуэль на "рожах", в течение которой они должны друг другу строить наиболее дикие гримасы, и это что-то должно доказать. Потом через какое-то время лидер лагера "опыта" подкарауливает лидера "невинников", зажимает его в углу и против его воли шепчет на ухо какие-то "осведомления", после чего тот, будучи не в силах вытерпеть потери своей "невинности", кончает жизнь самоубийством. Подробное описание всех этих гротескных событий занимает десятки страниц текста.

Можно попробовать сказать, что - ну, может, в 1930-х годах в Польше проблема, прости господи, "невинности" школьников была серьезной проблемой в обществе, а не каким-то бредовым комплексом Гомбровича, и что кривляния на эту тему - это такая острая сатира, востребованновая временем. Я очень сомневаюсь, что это так, но это в любом случае неважно, потому что даже если философские построения Гомбровича не такая муть, какой они мне кажутся, это не делает их хорошей литературой. Вышеупомянутые два школьника, конфликту между которыми посвящена заметная часть книги - не люди, а ходячие типажи, воплощения крайних полюсов по этой самой оси "невинности и опыта", которой так важно долбить читателя автору. Это не сразу заметно, потому что их душераздирающая банальность несколько маскируется этим постоянным гротескным метанием стиля и фантастическими элементами, но невозможно скрыть полное отсутствие всякого присутствия.

В том же 1937-м году вышел в свет один из лучших романов 20-го века, "Дар" Набокова. В одной сцене в нем происходит встреча литературного общества, на котором, к ужасу присутствующих, некий графоман долго читает написанную им "философскую трагедию". Набоков едко и очень метко рассказывает о ней, и цитирует несколько строк, например -

Уже в самом начале наметился путь беды. Курьезное произношение чтеца было несовместимо с темнотою смысла. Когда, еще в прологе, появился идущий по дороге Одинокий Спутник, Федор Константинович напрасно понадеялся, что это метафизический парадокс, а не предательский ляпсус. Начальник Городской Стражи, ходока не пропуская, несколько раз повторил, что он "наверно'е не пройдет". Городок был приморский (Спутник шел из Hinterland'a), и в нем пьянствовал экипаж греческого судна. Происходил такого рода разговор на Улице Греха:

Первая Проститутка
Всё есть вода. Так говорит гость мой Фалес.
Вторая Проститутка
Всё есть воздух, сказал мне юный Анаксимен.
Третья Проститутка
Всё есть число. Мой лысый Пифагор не может ошибиться.
Четвертая Проститутка
Гераклит ласкает меня, шептая: всё есть огонь.
Спутник (входит)
Всё есть судьба.

Кроме того было два хора, из которых один каким-то образом представлял собой волну физика де Бройля и логику истории, а другой, хороший хор, с ним спорил. "Первый матрос, второй матрос, третий матрос", -- нервным, с мокрыми краями, баском пересчитывал Буш беседующих лиц. Появились какие-то: Торговка Лилий, Торговка Фиалок и Торговка Разных Цветов. Вдруг что-то колыхнулось: в публике начались осыпи.

Когда я заставлял себя домучивать ужасный роман Гомбровича, надеясь вопреки всему, что в нем все же появится что-то живое, я вспоминал несколько раз это место в "Даре". Стиль графоманской "философской трагедии" у Набокова, конечно, ничего общего не имеет с стилем "Фердидурки", но в том, как в них нет никаких людей, они мне кажутся очень похожими. Вышеупомянутые два школьника - это два таких "Одиноких Спутника". Поскольку неприлично будет не процитировать совсем ничего из "Фердидурки", вот сцена, где у них происходит дуэль на гримасах, она дает примерное представление о языке и стиле всего романа:
Сифон и Ментус заняли предназначенные для них места. Сифон потер щеки, Ментус подвигал челюстью, – и Мыздраль, позванивая зубами, произнес:
– Можете начинать!
И в тот именно миг, когда он это говорил, дескать, «могут начинать», в тот именно миг, когда он сказал, мол, «начинать могут», реальность окончательно переступила свои границы, ничтожность возвысилась до кошмара, а неподлинность обернулась совершеннейшим сном, – ну, а я торчал в самой середке, пойманный словно муха в сетку, и не мог шевельнуться. Впечатление было такое, будто в результате долгих тренировок они достигли наконец того, что лицо исчезает. Фраза преобразилась в гримасу, а гримаса – пустая, бессодержательная, полая, бесплодная – сцапала и не отпускала. Не было бы ничего удивительного, если бы Ментус и Сифон взяли лица в руки и швырнули бы их друг другу – нет, ничто уже не могло удивить. Я забормотал: – Сжальтесь над своими лицами, сжальтесь хотя бы над моим, лицо не объект, лицо – это субъект, субъект, субъект! – Но Сифон уже выставил лицо и завернул первую мину так круто, что мое лицо сжалось, словно гуттаперчевое. А именно – он заморгал, как человек, выходящий на свет из темноты, осмотрелся по сторонам с благочестивым изумлением, начал ворочать глазами, стрельнул глазами вверх, выкатил глаза, раскрыл рот, тихо вскрикнул, будто что-то увидел там, на потолке, изобразил восхищение и так застыл упоенно, вдохновенно, после чего приложил руку к сердцу и вздохнул.
Ментальский скорчился, съежился и ударил в него снизу следующей, передразнивающей, разрушительной контрминой: так же ворочал, так же поднимал, таращил, так же раззявил в телячьем восторге и вертел подобным манером сварганенным лицом, пока в пасть ему не влетела муха; он тут же съел ее.
Сифон не обращал на это внимания, словно бы пантомимы Ментуса и вовсе не существовало (ибо у него было то перед ним преимущество, что действовал он ради принципов, не себя ради), но разразился горючими, страстными слезами и рыдал, достигая таким образом вершин покаяния, откровения и волнения. Ментус тоже зарыдал, и рыдал долго и обильно, пока на носу у него не появилась капелька, – тогда он стряхнул ее в плевательницу, достигнув таким образом вершины гадливости. Это дерзкое кощунство над самыми святыми чувствами вывело, однако Сифона из равновесия – он не выдержал, невольно взглянул и, движимый возмущением, как бы на полях этих рыданий, испепелил смельчака сердитым взором! Неосторожный! Ментус того только и ждал! Когда он почувствовал, что ему удалось приманить к себе с вершин взгляд Сифона, он мгновенно ощерился и такую поганую состроил рожу, что тот, задетый за живое, зашипел. Казалось, Ментус выиграл! Мыздраль и Гопек издали еле слышный вздох! Рановато! Рановато издали!
Ибо Сифон, вовремя спохватившись, что зря он вперился в лицо Ментуса и что, поддавшись возмущению, он теряет власть над своим собственным лицом, – стремительно отступил, привел в порядок свои черты, опять стрельнул взглядом вверх, да больше того, еще выдвинул вперед одну ногу, слегка взъерошил волосы, челочку чуть приспустил на лоб и так замер, опираясь на собственные только свои силы, с принципами и идеалами; после чего поднял руку и неожиданно вытянул палец, указуя ввысь! Удар был очень мощный!
Ментус моментально вытянул тот же самый палец и поплевал на него, поковырял им в носу, поскребся им, стал очернительствовать в меру сил своих и уменья, он защищался, нападая, нападал, защищаясь, но палец Сифона продолжал, неодолимый, торчать высоко. И не помогало, что Ментус свой палец грыз, ковырял им в зубах, чесал им пятку и делал все, что в человеческих возможностях, дабы его испакостить, – увы, увы – неумолимый, неодолимый палец Пылашчкевича торчал, нацеленный ввысь, и не сдавался Положение Ментальского делалось страшным, ибо он исчерпал уже все свои пакости, а палец Сифона все указывал и указывал ввысь. Ужас поверг в трепет судей и главного судью. Последним судорожным усилием Ментус смочил свой палец в плевательнице и – отвратительный, потный, красный – потряс им отчаянно перед Сифоном, но Сифон не только не обратил внимания, не только даже пальцем не пошевелил, но вдобавок ко всему лицо у него расцвело, словно радуга после грозы, и запечатлелся на нем в семи красках чудный Орлик – Сокол, а также чистый, невинный, непросвещенный Отрок!
– Победа! – крикнул Пызо.
Ментус выглядел кошмарно. Отступил к самой стене и дышал хрипло, и сипел, и пену изо рта выпускал, схватился за палец и тянул его, тянул, желая вырвать, вырвать с корнем, отбросить, изничтожить эту общность свою с Сифоном, обрести независимость! Не мог, хотя и тянул изо всех сил, не обращая внимания на боль! Несостоятельность снова дала о себе знать! А Сифон мог всегда, мог без устали, спокойный, как Небеса, с пальцем, вытянутым ввысь не благодаря Ментусу, естественно, и не благодаря себе, но принципам благодаря! О, какая же чудовищность! Вот один исковерканный, ощерившийся в одну сторону, вот другой – в другую сторону! А между ними я, главный судья, навеки, наверное, заточенный узник чужой гримасы, чужого лика. Лицо мое, словно зеркало их лиц, тоже одичало, страх, отвращение, ужас выдавливали на нем свое несмываемое клеймо. Паяц меж двух паяцев, как же мог я решиться на что-нибудь, что не было бы гримасой? Мой палец на ноге трагично повторял движения их пальцев, а я гримасничал, гримасничал и знал, что теряю себя в этой гримасе. Пожалуй, я уже никогда не убегу от Пимки. Не вернусь к себе. О, какая чудовищность! И какая страшная тишина! Ибо тишина порой бывала абсолютной, никакого бряцания оружием, только мины и немые движения.


"Фердирурка" это именно что "философская трагедия", которая позаимствовала элементы стиля Кафки и Джойса, чтобы передать ими бесконечно банальное содержимое.

Оценка 1/6. Категорически не советую никому читать эту книгу.
Pat Barker, Regeneration

Исторический роман английской писательницы Пэт Баркер (совершенно, кажется, неизвестной по-русски) о Первой Мировой войне. Действие происходит в течение нескольких месяцев 1917 года главным образом в военном психиатрическом госпитале в Шотландии, в пригороде Эдинбурга, куда посылали офицеров с симптомами "военного невроза" - то, что сейчас называют ПТСР. Там в одно и то же время находились и познакомились два поэта, Зигфрид Сэссун и Уилфред Оуэн, а лечил их выдающийся английский антрополог, невропатолог и психолог W.R.H.Rivers. Баркер взяла реальную историю пребывания Сэссуна и Оуэна в этом госпитале и написала на ее основе этот роман. Она также добавила несколько выдуманных персонажей, но главным героем сделала психолога Риверса.

Хорошая книга, при чтении которой трудно сохранять спокойствие. Хотя все действие происходит в Англии, траншеи, окопы снова и снова встают перед глазами во время терапевтических встреч Риверса с пациентами, при описании кошмарных снов офицеров, и когда они сами пытаются объяснить, как это было, себе и другим. Проза Баркер стремительна, не сентиментальна, но и не скупа. Иногда она подробно описывает мысли и эмоции персонажа, но чаще показывает их нам с помощью диалога; вообще в романе очень много прямой речи, всегда убедительной. Оценка 5/6, рекомендую.

В отрывке, который я процитирую, фабричная работница (Сара) разговаривает со своей матерью (Ада), которая выпытывает из нее все подробности о появившемся у нее ухажере - офицере, одном из пациентов госпиталя:
‘I suppose you let him in?’

What?

‘You don’t say “what”, Sarah. You say “pardon”.’

‘What?’

‘I said, I suppose you let him in?’

‘Isn’t that my business, Mam?’

‘Would be if you were gunna cope with the consequences.’

‘There aren’t going to be any consequences.’

‘You think you know it all, don’t you? Well, let me tell you something, something you don’t know. In every one of them factories there’s a bloke with a pin. Every tenth one gets a pin stuck in it. Not every other one, they know we’re not fools. Every tenth.’

‘Nice work, if you can get it.’

‘Easier than bringing up the kid.’ Ada speared a chip. ‘The point is you gotta put a value on yourself. You don’t, they won’t. You’re never gunna get engaged till you learn to keep your knees together. Yeh, you can laugh, but men don’t value what’s dished out free. Mebbe they shouldn’t be like that, mebbe they should all be different. But they are like that and your not gunna change them.’
Я долго не мог понять, о чем говорит ее мать - "in every one of them factories there's a bloke with a pin" - что за factories и при чем это тут вообще. В конце концов пошел искать в сети объяснение, что это такое.

Оказывается, Ада рассказывает Саре популярный тогда слух, что в каждом десятом презервативе на фабрике прокалывают дырку.
Нил Стивенсон о том, чем отличается современная фантастика от "просто литературы":
Science Fiction is fiction that’s not considered good unless it has interesting ideas in it. You can write a minimalist short story that’s set in a trailer park or a Connecticut suburb that might be considered a literary masterpiece or well-regarded by literary types, but science fiction people wouldn’t find it very interesting unless it had somewhere in it a cool idea that would make them say, “That’s interesting. I never thought of that before.” If it’s got that, then science fiction people will embrace it and bring it into the big-tent view of science fiction. That’s really the role that science fiction has come to play in literature right now. In arty lit, it’s become uncool to try to come to grips with ideas per se.
Последнее предложение - это карикатура на вне-жанровую литературу (которую Стивенсон называет "arty lit"), но доля истины в ней есть.

Мне вспоминается Набоков, и его настойчивое презрение к "литературе идей". Например, в "Лекциях по русской литературе" -
Но мы должны обратить внимание не на идеи. В конце концов, необходимо иметь в виду, что идеи в литературе не так важны, как образы и магия стиля. Нас интересует в данном случае не то, что думал Левин или сам Лев Николаевич, а букашка, так изящно обозначившая поворот, изгиб, движение мысли. Мы подходим к последним главам, где завершается линия Левина, к окончательному обращению Левина — но давайте вновь посмотрим на образы, предоставив идеям карабкаться друг на друга как им угодно. Слово, выражение, образ — вот истинное назначение литературы. Но не идеи.

Стивенсон - это анти-Набоков, и если бы они соприкоснулись когда-то, то оба бы аннигилировались? Или можно их примирить?
Перечитал The Book of the New Sun Джина Вулфа - научно-фантастическая тетралогия, плюс отдельный заключительный роман The Urth of the New Sun. Хоть это пять книг, они короткие, как писали фантастику до конца 80-х, не как сегодня: все пять романов вместе по размеру как один из длинных романов Стивенсона или Мартина, скажем. Опять нахожусь под большим впечатлением от этого автора, которого открыл для себя поздно, всего лет пять назад: по-моему, Вулф, пишущий с 70-х - один из гигантов фантастики, на голову выше любого современника (теперь, когда умер Бэнкс... они писали очень разную литературу, их трудно напрямую сравнивать, но оба писали настоящую литературу).

Одна из особенностей книг Вулфа, которая снова и снова меня восхищает - это что его способ передачи фоновой информации читателю (т.е. информации об устройстве мира) - абсолютная противоположность инфодампу, когда читатель получает гигантскую порцию разъяснений из уст персонажа или автора, так, что это рвет ткань повествования и по живому режет персонажей. У Вулфа самые замечательные подробности, дающие ощущение глубины и продуманности мира, даются походя, часто как что-то само собой разумеющееся для героев, как это и должно быть - а читателю надо присматриваться и не зевать, но зато как это внимание окупается!

Примеров очень много, вот несколько навскидку, необязательно лучших. Действие этой серии романов происходит в необозримо далеком будущем, когда на Земле успели появиться и исчезнуть тысячи или миллионы цивилизаций и культур, когда само Солнце уже потускнело, и горит днем темно-красным светом. Что это значит для жителей Земли этого времени, как они воспринимают этот груз тысяч и миллионов лет, только малая часть которого сохранятся в документах и мифах, что это для них значит просто физически - Вулф не рассказывает это сразу, например, вводным объяснением, не тычет этим в лицо читателю в ключевых местах. Просто тут и там мимоходом герои сталкиваются с чем-то необычным для нас, читателей, но вполне обыденным для них. Время от времени упоминаются отдельные звезды, которые видны при дневном свете, не как что-то особенное, а из практических соображений, например, навигации. Несколько раз Севериан (главный герой) упоминает зеленый свет луны, или цветы, которые светятся зеленым светом ночью при полной луне, и тому подобное - и это никак не объясняется и не выделяется, пока наконец в третьем романе не попадается замечательное предложение: "When I had first come to realize, as a boy, that the green circle of the moon was in fact a sort of island hung in the sky, whose color derived from forests, now immemorially old, planted in the earliest days of the race of Man, I had formed an intention of going there, and had added to it all the other worlds of the universe as I came in time to realize their existence." Т.е. луна была засажена лесами в такие отдаленно-прошлые времена, что сама память о них уже почти исчезла.

Или, скажем, герой приходит в небольшую деревушку, и видит, что люди в ней занимаются главным образом тем, что копают шахты; из текста становится понятно, хоть и не говорится совершенно прямо, что в любом месте на суше можно просто начать копать, и попадешь на какие-то останки забытой старой цивилизации, дома, дороги - и таким образом добывают металл. Или, моя любимая подробность - в мире Севериана все горы - огромные памятники давно забытым правителям и тиранам, верхушка каждой горы - чье-то лицо. Никто не помнит всех этих властителей прошлого, и технологии, с помощью которых все горы превратились в скульптуры, давно забыты. И все это не рассказано специально, а просто упоминается мимоходом, скажем, герой выходит на открытое пространство и видит гору с гордым лицом ее вершины, для него это не что-то особенное, других гор он и не знает. И так далее и так далее, таких подробностей множество, и все вместе они создают потрясающе глубокое, осязаемое впечатление этой старости мира.

(кстати, мне любопытно: кто-то еще разделяет мою горячую любовь к Вулфу, или я один тут такой?)
Gillian Flynn, Gone Girl

Мне очень редко приходится читать триллеры, не могу даже вспомнить, когда в последний раз это делал; не мой жанр, я скорее уж предпочту детектив. Но этот роман, нашумевший бестселлер прошлого года, так убедительно расхвалила [livejournal.com profile] janez в традиционной записи о том, кто что прочитал, что я решил попробовать - и рад. Действительно отличный роман, читается на одном дыхании, трудно отложить, и при этом хорошо, умно написан.

Ник и Эйми Данн познакомились в Манхэттене, и первые несколько лет брака прожили там, но рецессия 2008 года и болезнь матери Ника вынудила их переселиться в небольшой городок в Миссури, откуда Ник родом. С самого начала мы понимаем, что в их браке, которому в начале романа как раз исполняется пять лет, далеко не все благополучно. В первой половине книги повествование ведется параллельно от лица Ника - его жена исчезла, и он рассказывает о своих действиях и о работе полиции и добровольцев по ее поиску - и по дневнику Эйми, пересказывающему их знакомство и первые годы жизни вместе. Один из другим раскрываются несколько поворотов сюжета, значительным образом меняющих наше понимание того, что было до сих пор. Это описывать не стоит (и не следует читать подробное описание сюжета перед чтениям книги). Все мелкие детали и их интерпретации и ре-интерпретации в свете поворотов сюжета продуманы очень хорошо - одно из достоинств книги именно в этом ощущении хорошо подобранного пазла, который еще к тому же можно перемешать и собрать по-другому, не менее убедительно. Другое достоинство - современный, совсем современный (но при этом не назойливо модный) окружающий мир, даже не 2000-е, а 2010-е годы, с Фейсбуком, блогами, угасанием бумажных журналов и множеством других подробностей.

Не все поступки персонажей кажутся психологически оправданными, но это, наверное, можно списать на жанр триллера, который требует пропустить добро и зло, особенно зло, через усилитель. Для этого жанра (надеюсь, это не звучит слишком по-снобски) книга почти совершенна. 6/6.

P.S. Я неоднократно был впечатлен литературным уровнем романа. Кроме того, в нем было много, очень много разнообразных аллюзий, которые я бы не ожидал увидеть в супер-популярном триллере-бестселлере. Например, когда герой рассказывает, как на годовщину свадьбы они с женой подарили друг другу, как оказалось, неудачные подарки, так, что оба с радостью променяли бы тот подарок, что получили друг от друга, на тот, что подарили: "Neither of us liked our presents; we'd each have preferred the other's. It was a reverse O. Henry." Я догадался, хоть и не мгновенно, что речь идет о рассказе "Дары волхвов" - но неужели средний читатель романа Флинн тоже узнает эту аллюзию? Я полагал, что рассказы О.Генри широкой публикой более или менее забыты в Америке (и более популярны в России).
Прочитал классический китайский роман "Путешествие на запад" (16 век, автор У Чэн-энь). Читал в английском переводе, сокращенном. Я редко читаю в сокращенном варианте, решил так после того, как прочел несколько обзоров существующих переводов, которые говорили примерно следующее:

  • книга состоит из 100 глав
  • первые 7 глав рассказывают о приключениях обезьяны, которая добилась бессмертия и боролась с даосскими и буддийскими богами и бессмертными
  • следующие 5 глав рассказывают о том, как Будда поручил помощникам найти подходящего монаха в Китае, чтобы тот отправился за святыми буддийскими свитками в Индию и принес их обратно, откуда взялся этот монах, как нашли его и подобрали ему помощников в дорогу
  • почти все остальные главы за ислключением краткого эпилога, штук 80 глав - собственно рассказ об этом "путешествии на запад", в котором монаху помогают несколько мифологических героев, включая вышеупомянутую обезьяну, и как по пути они борятся с бесчисленными духами, дьяволами, магическими животными, спасают царей, возвращают похищенных детей родителям, и штампуют паспорта в каждом городе
  • эти приключения в остальных 80 главах занимают три четверти книги, очень похожи друг на друга и невероятно скучны, если читать их все подряд
  • лучший перевод на английский, в какой-то степени сохраняющий тон и стиль оригинала - Артура Уэйли (Arthur Waley), под названием "Monkey". Уорли сохранил первые 12 глав, как указано выше, а из 80 глав путешествия выбрал 15 и перевел только их, но целиком.
  • есть также более поздние полные академические переводы, но они далеко не так хороши с литературной точки зрения, как перевод Уорли, плюс см. выше насчет проблемы 80 глав.


В общем, я прочитал этот сокращенный перевод, и он подтвердил все это - первые 12 глав мне понравились, а потом пошли длинные главы про путешествие, и я их еле дочитал, несмотря на то, что это лишь малая часть всех этих глав. В них довольно тяжело сохранять внимание, потому что они неправдоподобны, как ни странно предъявлять эту претензию к книге, в которой в каждой главе бессмертные герои, существа и боги дерутся между собой. Монаху по имени Трипитака, который 10 лет путешествует из Китая в Индию, помогают по дороге бессмертные герои (включая шаловливого Царя обезьян, о котором первые 7 глав книги), способные перелететь туда за несколько часов и кого угодно взять с собой, что они постоянно демонстрируют во время всяких магических схваток на земле, на небе и под водой. Но они ни разу не пользуются этими способностями, чтобы сократить путешествие. Можно и даже логично предположить, хоть это нигде не сказано прямо, что он должен "сам" дойти до Индии, иначе "не считается". Но при этом они все время его вызволяют из всяческих опасностей вполне волшебными способами, сам бы он без них и сто метров не прошел. Представьте себе сказку, в которой герой 10 лет идет к цели, причем рядом с ним летит ковер-самолет, который ни разу его побыстрее не перенесет, но когда он падает в яму или пропасть - то да, вытаскивает оттуда.

Есть полный русский перевод, кому интересно.

В общем, не могу сказать, что очень понравилось. Самое запомнившееся из книги - первые главы про битвы Царя обезьян с драконами, духами, бессмертными слугами Нефритового царя и буддийскими бодхисаттвами, озорные и бойкие. Так же впечатляет тот факт, что Небеса у китайцев (в даосском варианте) устроены ровно так же, как Поднебесная - т.е. император, при нем двор и вся структура бюрократии такая же, как в обычном Китае. Об этом хорошо, едко говорится в предисловии переводчика - мол, у многих народов мифология как бы намекает или ходит вокруг подозрения о том, что власть среди богов устроена точно так же, как у людей, а китайцы вот без обиняков это говорят, просто чистая копия, та же бюрократия, те же звания, те же церемониальные поклоны и челобитья итд.

Оценка 4/6.
Мишель Уэльбек, "Элементарные частицы"

(матерщина - маленькие дети и ханжи, отвернитесь)

Злой и нервный роман про то, как у ебнутого на голову поколения ебнутых на голову родителей родились в конце 50-х два ебнутых на голову (но по-разному) сводных брата, один из них вырос и стал ебнутым на голову ученым, другой вследствие издевательств ебнутых на голову сверстников переключился с ебнутости на голову на ебнутость на сексе, но ему это не помогло. В самом конце романа есть совсем чуть-чуть "научной фантастики", привязанной к тому ебнутому на голову брату, который стал ученым; на эту тему книга неоднократно намекает в начале и середине, так что ждешь этого и ждешь, а вместо этого 95% книги сплошная ебнутость на голову.

Злая и нервная проза Уэльбека пересыпана научными рассуждениями и названиями сомнительной ценности. Его цинизм и "неполиткорректность" выглядят искусственно и скучно; его персонажи и их поступки на редкость неубедительны. Читать это все тяжело, я с трудом добрался до концовки. Зачем читать - непонятно. Оценка 2/6, сильное разочарование.
Рассказ Кена Лью "Mono No Aware" получил приз Хьюго в категории "лучший научно-фантастический рассказ". По-моему - я прочитал его сегодня - заслуженно.

В нем нет радикальных новых идей - я бы даже сказал, его идейная канва почти вызывающе старомодна. Астероид, грозящий разрушить жизнь на Земле. Эвакуация на космических кораблях. Герой, который уже много лет летит на таком корабле и помнит земную жизнь лишь маленьким мальчиком.

Из этих элементов автор строит замечательно рассказанную историю. Каким-то образом ему удается наполнить ее многими видами японской тематики (иероглифы и сдержанность в общественном поведении соседствуют с гигантскими роботами из манги), и вместе с тем избежать аляповатости; добиться сентиментальности без дешевизны. Рекомендую.

P.S. Еще один рассказ автора, "Бумажный зверинец" (есть в русском переводе; оригинал - The Paper Menagerie) - получил кучу призов в прошлом году: сразу и "Хьюго", и "Небьюлу", и еще один.
Антрополог Кейт Фокс написала книгу об особенностях английской культуры и поведения англичан. Есть русский перевод, кстати. Я прочитал ее еще в 2009-м году и тогда же написал краткий отзыв по-английски. Сейчас в связи с моей рецензией на книгу Реймонд Кэрролл о французско-американских культурных непониманиях мне о книге Фокс напомнили и я заново ее полистал немного.

Впечатление примерно такое же осталось - замысел звучит отлично, исполнение поверхностно. Я бы сказал, что это книга не о том, как англичане себя ведут, а о том, как англичане любят думать, что себя ведут. Ничего "антропологического" в ней нет, никакого следа вдумчивого научного подхода я не обнаружил. Основной подход автора к любой теме: "есть такой стереотип, что англичане поступают так-то. И знаете, что оказывается? Я, ученый-антрополог, после многолетней скрупулезной исследовательской работы подтверждаю: да, действительно англичане поступают так-то, а не иначе. И действительно, стереотипы ведь не возникают просто так из ничего!" При этом читатель рискует не заметить, что ему собственно не сказали вообще ничего нового - про стереотип он скорее всего и так знал, а про скрупулезные исследования ничего подробно не рассказано. Я, может, преувеличиваю, но лишь чуть-чуть.

Во все это не верится. Скажем, Фокс очень любит снова и снова повторять, как англичане по любому поводу всегда обязательно испытывают неловкость и смущение. Любое знакомство с новым человеком - обязательно неловкая сцена, полная смущения. "Принятые в нашем обществе церемонии приветствия и знакомства ничего, кроме неловкости и смущения, у людей не вызывают. [...] В сущности, во всей этой путанице с представлениями и приветствиями четко прослеживается лишь одно правило: чтобы вас признали истинным англичанином, вы должны исполнять данные ритуалы плохо — держаться скованно, выказывать смущение и растерянность. Главное, чтобы все видели, что вы испытываете неловкость."

Я сейчас проверил поиском по тексту русского перевода, слово "неловкость" встречается 83 раза. Все, что ни делает англичанин, он делает неловко и со смущением. Но мне в это не верится. Это похоже не на описание того, как англичане действительно себя ведут, а на описание стереотипа того, как они себя ведут - стереотипа, популярного в том числе среди самих англичан, возможно, но слабо связанного с реальностью. В реальной жизни трудно себе представить, чтобы обычное повседневное общение между людьми, например приветствия и знакомства, были так уж исключительно наполнены смущением. Сказать "привет" знакомому человеку - это полуавтоматическое действие, которое современный городской житель совершает десятки раз каждый день, и если бы всякий раз он смущался и ощущал себя неловко, то ничего другого не успел бы сделать за день.

Можно возразить мне, что я, мол, придираюсь к шутливому описанию Фокс, это не научная монография, это написанное легко и понятно обсуждение каких-то интересных особенностей, а я совершенно missing the point. Действительно, мне и самому странно придираться к этим неловкостям и смущениям, ясно же, что это гипербола. Но если это гипербола, то что мне, собственно, сообщили нового о поведении англичан, чего я не знал раньше? Я и так знал, что есть стереотип, что англичане смущаются при знакомстве и вообще любом общении. Мне сказали, что этот стереотип - чистая правда и происходит всегда, я понимаю, что это гипербола, но никакого знания о том, скажем, насколько это действительно часто происходит, я не получил. Книга Кэрролл дала мне много интереснейших фактов и интерпретаций о поведении французов и американцев, о которых я и понятия не имел. Во многом с ней можно спорить, кстати, но есть с чем спорить и есть над чем подумать. А эта книга рассказывает мне, что англичане очень любят говорить о погоде. Ну хорошо.

В общем, прикольно, да. Но очень поверхностно. 3/6.
Raymonde Carroll, Cultural Misunderstandings: The French-American Experience

Я прочитал эту книгу лет пять назад в бумажной форме, и вот наконец она появилась в продаже для Киндла. Давно хотел ее перечитать, так что немедленно купил. Перечитал и рассказываю.

Кэрролл - француженка, антрополог, вышла замуж за американца и много лет прожила в Америке. По итогам многолетнего общения с французами в Америке и американцами во Франции написала эту книгу, в которой она делает попытку разобраться, в чем американская и французская культуры отличаются в множестве обыденных, бытовых ситуаций и какие из этого возникают недоразумения.

Когда я говорю о культурных отличиях, я не имею в виду такие относительно тривиальные вещи, как этикет поведения за столом, кто перед кем открывает дверь и так далее. Это тоже, конечно, культурные различия, но книга Кэрролл не об этом. Она пишет о таких вещах, например, как - что означает дружба в этих двух обществах: что человек по умолчанию, не проговаривая, ожидает от своего друга, а что, наоборот, ему наоборот даже от друга покажется слишком фамильярным. Об отношениях между мужем и женой. Об отношениях между родителями и детьми. Об отношениии к пространству: что такое "мой дом" для француза и американца, и как это понятие влияет на то, как мы ведем себя у кого-то в гостях и как ожидаем, что кто-то будет вести себя у нас в гостях. И о многом другом в том же духе. Все это рассматривается на основе множества примеров. Обычно автор начинает с нескольких примеров на какую-то тему - скажем, как родители ведут себя в публичном месте, когда их дети мешают им или другим. После разбора примеров она предлагает обобщение: с точки зрения родителя-француза, важно обеспечить в поведении ребенка то-то и то-то, потому что это сочетается с такой-то основной идеей воспитания ребенка в французском обществе; для американца важнее другое, потому что... и так далее. Эти "теоретизирования" интересны, часто очень убедительны, но не всегда - возможно, еще и потому, что со времени написания книги прошло 25 лет, и нравы в чем-то изменились, а в чем-то нет.

Несколько примеров. Из первой главы ("Home"): Кэрролл объясняет, что даже если вы годами ходите в гости к своим друзьям-французам, это не означает, что вы в их доме хоть раз были на кухне или заглядывали в спальню. Она приводит пример знакомого, который приходил раз в неделю на обед к своей бабушке, и за много лет ни разу не был на кухне, пока ей не стало трудно двигаться и она смирилась с тем, что можно его послать что-то принести из кухни. Французы держат в уме твердое понимание того, каким посетителям дома "доступны" какие комнаты, в зависимости от степени знакомства или родства, и сами посетители тоже это хорошо чувствуют и соблюдают. Меж тем американцы часто (не всегда, но часто) устраивают обход дома, когда к ним в первый раз приходят гости, и показывают им спальни, туалеты с ванными, кухню. Французов-гостей такое поведение шокирует, они воспринимают это как хвастовство; но для американца оно таковым не является, американец естественным образом желает, попав в незнакомое пространство, ощутить себя в нем, понять, что здесь где и как, и поэтому предлагает то же самое своим гостям.

Я помню, что меня поразил этот пример, когда я читал книгу впервые несколько лет назад, потому что я осознал, что он касается меня самого. Я понял, что когда ко мне приходят гости впервые, я обычно провожу их по квартире, и делаю так уже много лет, в разных квартирах, и вместе с тем до приезда в Израиль, когда в моем детстве в СССР ко мне приходили гости, у меня не было даже таких мыслей (я был ребенком, да, но и взрослые вокруг меня так не поступали). Вообще по мере чтения книги я убеждался на многих примерах, что российское и советское общество (по крайней мере, в том виде, в каком я их знал) по культурным конвенциям и отношениям намного больше похоже на французское, а Израиль - на американское.

Еще один пример, из главы про дружбу. Кэрролл рассказывает, как к ней как-то позвонила подруга, тоже француженка, живущая в Америке, и пожаловалась на то, как она устала, что дети не дают ей отдохнуть, и что в последние несколько дней совсем замучили. Кэрролл немедленно предложила ей присмотреть за детьми; та поблагодарила, приехала к ней с детьми, чтобы оставить их на полдня и отдохнуть. А потом пожаловалась на другую свою подругу, американку: вроде и близкая подруга, но ей она то же самое говорила про усталость, а та даже и не подумала предложить (как Кэрролл) взять детей на время, или принести готовую еду, чтобы не надо было готовить... "только спрашивает каждый день "How are you", а сама ничего не предлагает - лицемерка!". С другой стороны, американки, с которыми беседовала Кэрролл, все как одна соглашались, что ни в коем случае не предложили бы взять детей - не потому, что не готовы это сделать, а потому что такое предложение с их точки зрения оскорбительно, оно намекает на то, что подруга не может сама справиться со своими детьми и своими проблемами. Они были бы шокированы, если бы им кто-то такое предложил, и сами поэтому никогда бы не предложили - но если бы подруга попросила сама, с радостью бы помогли.

Ну вот из такого рода примеров, десятков самых разных и очень интересных, и обобщений на их основе, состоит книга. Мне она очень понравилась, и я очень ее рекомендую, несмотря на некоторые недостатки. Не все примеры одинаково убедительны, и кое-где Кэрролл, возможно, обобщает на основе нескольких примеров, которые попались ей, но не отражают реально того, что сложилось в Америке. Кроме того, две длинные главы в начале и конце книги - введение и заключение - состоят в основном из антропологического теоретизирования в духе "зачем я вообще все это делаю, и что мы можем надеяться понять о чужой культуре, итд. итд.", и если это неинтересно, то можно просто пропустить (мне было интересно, но не так, как основные главы). Главная ценность книги - множество интересных наблюдений и примеров того, как люди не понимают друг друга, потому что опираются на привычные им культурные установки, не осознавая даже этого. Оценка 6/6.
Взрослея и старея, с годами люди теряют - иллюзии. Юношеский задор. Наивность. Здоровье. Друзей детства. То, что учили в университете. Зубы. Влечение к рок-концертам. Свободное время. Знание наизусть поэмы Марины Ивановны Цветаевой "Ариадна". Безалаберность, не то безбашенность. Старый волчок. Ясность мышления. Леденцы на палочке.

Я потерял любовь к Вудхаузу. Как мне вернуть ее теперь?

Помню, пятнадцать лет назад я читал и восторгался стилем и юмором. Какой-то из романов про Псмита, не помню уже даже, какой. Собирался прочесть еще много всего или вообще все. Как-то это откладывал. Шли годы, раз-два-десять. Лет пять назад я попробовал наконец почитать еще, и отложил с недоумением. Ощущение было не "я не понимаю, что мне тогда нравилось", нет, хуже: "я, кажется, понимаю, что мне тогда нравилось, но сейчас это как-то э-". Леденец на палочке.

Что-то в этом неправильно. Что-то я вижу хуже там, где кажется, что вижу лучше с годами. Где-то меня тряхнуло на повороте, и выпало из кузова что-то важное. Так мне хочется думать, по крайней мере. Мне хочется жить в мире, где Вудхауз - волшебный писатель и тончайший стилист, которого я разучился читать, а не в мире, где Вудхауз - перехваленный щеголь, которого я научился, наконец, читать трезво.

Впрочем, важнее этих хотений - узнать, какой из миров реальный. Сегодня я купил сборник рассказов Blandings Castle и начал читать. Посмотрим, что выйдет из этого.
Я купил Stoner Джона Уильямса два года назад, и только сейчас начал читать. Потрясающая книга, раскрывающая скучную жизнь человека с неудачной судьбой так, что невозможно оторваться. Очень, очень хорошо написана. Несколько раз, читая ее, вспоминал "Защиту Лужина", похожую на нее, кажется, книгу (mutatis mutandis) - не столько структурой и некоторыми обстоятельствами сюжета, сколько ощущением одновременно радости и глубокой печали при ее чтении.

Вот статья о том, как эта книга после 40-летнего полузабытого существования, возвращается в новых изданиях и даже стала неожиданным бестселлером в Голландии.

Вот длинный отрывок, который дает представление о стиле романа. Это в самом начале книги; главный герой, выросший на ферме в Миссури, и ничего, кроме этой фермы и работы на ней, не знавший, учится на сельскохозяйственном факультете небольшого университета. Обязательный обзорный курс художественной литературы на втором году обучения одновременно пугает и притягивает его.

The class had read two plays by Shakespeare and was ending the week with a study of the sonnets. The students were edgy and puzzled, half frightened at the tension growing between themselves and the slouching figure that regarded them from behind the lectern. Sloane had read aloud to them the seventy-third sonnet; his eyes roved about the room and his lips tightened in a humorless smile.

“What does the sonnet mean?” he asked abruptly, and paused, his eyes searching the room with a grim and almost pleased hopelessness. “Mr. Wilbur?” There was no answer. “Mr. Schmidt?” Someone coughed. Sloane turned his dark bright eyes upon Stoner. “Mr. Stoner, what does the sonnet mean?”

Stoner swallowed and tried to open his mouth.

“It is a sonnet, Mr. Stoner,” Sloane said dryly, “a poetical composition of fourteen lines, with a certain pattern I am sure you have memorized. It is written in the English language, which I believe you have been speaking for some years. Its author is William Shakespeare, a poet who is dead, but who nevertheless occupies a position of some importance in the minds of a few.” He looked at Stoner for a moment more, and then his eyes went blank as they fixed unseeingly beyond the class. Without looking at his book he spoke the poem again; and his voice deepened and softened, as if the words and sounds and rhythms had for a moment become himself:

“That time of year thou mayst in me behold
When yellow leaves, or none, or few, do hang
Upon those boughs which shake against the cold,
Bare ruin’d choirs where late the sweet birds sang.
In me thou see’st the twilight of such day
As after sunset fadeth in the west;
Which by and by black night doth take away,
Death’s second self, that seals up all in rest.
In me thou see’st the glowing of such fire,
That on the ashes of his youth doth lie,
As the death-bed whereon it must expire,
Consumed with that which it was nourisht by.
This thou perceivest, which makes thy love more strong,
To love that well which thou must leave ere long.”

In a moment of silence, someone cleared his throat. Sloane repeated the lines, his voice becoming flat, his own again.

“This thou perceivest, which makes thy love more strong,
To love that well which thou must leave ere long.”

Sloane’s eyes came back to William Stoner, and he said dryly, “Mr. Shakespeare speaks to you across three hundred years, Mr. Stoner; do you hear him?” Read more... )
Michael Frayn, Copenhagen

Необычная минималистская пьеса Майкла Фрейна, целиком посвященная одному событию: встрече в 1941 году, в оккупированном Копенгагене, между Вернером Гейзенбергом и Нильсом Бором (его учителем в прошлом). Гейзенберг в то время руководил нацистской программой обработки урана и попытками придумать ядерное оружие; Бор не сотрудничал с нацистами, а в 1943-м году сбежал в Швецию, оттуда в Англию и наконец в Америку, и там принял участие в Манхэттенском проекте. О том, что было сказано на этой встрече, и как это повлияло (или не повлияло, но могло повлиять) на дальнейшее развитие нацистской и американской ядерных программ. О том, зачем Гейзенберг приехал к Бору, что хотел сказать, понял его Бор или нет. Обо всем этом, плюс обсуждение контекста, прежних отношений между Гейзенбергом и Бором, последующих событий - пьеса Фрейна.

Она вся состоит из беседы, которую ведут между собой три духа, или три тени, Гензенберга, Бора и жены Бора Маргрет - после смерти всех троих. Персонажи-духи вспоминают встречу 41-го года и проигрывают ее заново в своей памяти, спорят о том, как все случилось и что кто подразумевал - но при этом они "помнят" и то, что происходило в дальнейшем, неудачу нацистской программы, успех Манхэттеновского проекта, и вспоминают все это тоже.

Мне не по душе были неизбежные, наверное, в такой работе для широкого зрителя метафоры, связывающие научные достижения героев с их жизнью - принцип неопределенности Гейзенберга и "неопределенность" его прихода к Бору, или его отношения к нацистской программе; модели Бора вращения электронов вкруг ядра атома и "вращения" его студентов и ассистентов вокруг его личности, итп. Но к чести автора, он не налегает на эту метафоричность, не пытается выводить из нее какие-то глубокие глупопостроения.

Хорошего, с другой стороны, в пьесе намного больше. Очень интересно и довольно подробно рассказан контекст, скупыми мазками, но метко и убедительно, описаны характеры героев. Разные теории того, что именно Гейзенберг хотел сказать Бору, и как Бор его понял, захватывают (наверняка одна из них, маловероятная, конечно - это что Гейзенберг подозревал, что у Бора есть контакты с английскими и американскими физиками, и хотел намекнуть ему на возможность того, чтобы физики обеих сторон согласились сказать политикам, что атомную бомбу создать не получится). Совершенно нет дешевого морализаторства. Пьеса довольно короткая и читается быстро. Рекомендую, 5/6.

Целиком весь текст пьесы по-английски есть тут.
Iain Banks, The Algebraist

Один из фантастических романов Бэнкса, не связанных с циклом про Культуру.

В "Алгебраисте" действие происходит в будущем, когда люди вместе с многими другими инопланетными расами плотно заселили Галактику. Их общая мета-цивилизация Меркатория установила полу-феодальный, полу-капиталистический режим с обязательной государственной религией. Между звездами можно перемещаться мгновенно с помощью порталов (кротовых нор, wormholes), но их нередко разрушают во время войн и конфликтов, и тогда система, в которой разрушен портал, оказывается отрезанной от остальной галактики, пока до нее "медленно" со скоростью чуть ниже света не дотянут опять за пару сотен лет один из концов портала и не подключат "к сети". Именно это произошло в системе Улубис, и последние двести лет она отрезана и ждет, вот-вот уже должен прилететь корабль с порталом.

Независимо от Меркатории почти на всех газовых планетах Галактики (типа Юпитера) живет очень старая и долгоживущая раса Dwellers ("насельники" в русском переводе). Срок существования обычных рас исчерпывается миллионами лет, а насельники существуют в неизменном виде уже восемь миллиардов; правда, они практически незаинтересованы в контактах с окружающим миром и другими расами. Только на шести из миллионов планет насельников есть "Центры Изучения Насельников", где насельники позволяют чужакам войти в атмосферу их планет и общаться с ними, и планета Наскерон в системе Улубис - одна из них, а главный герой книги Фассин Таак - один из таких долгоживущих "смотрителей" (долгоживущих, потому что насельники часто замедляют свое чувство времени во много раз, и "смотрители" поступают так же для общения с ними, проводя десятки объективных лет "погружения" за несколько субъективных недель). Оказывается, незадолго от отключения Улубиса от межзвездной сети двести лет назад именно он вынес из "погружения" информацию, которую никто поначалу не мог расшифровать и понять, но потом стало ясно, что в ней есть намек на секрет огромной важности, который может изменить всю жизнь в галактике. Видимо, поэтому корабль Меркатории с новым порталом летит к Улубису в сопровождении целого военного флота, одновременно туда же летит флот местного царька-садиста из еще ранее "отключенного" от галактики сектора, неясно, кто из них прилетит раньше, и Фассину нужно вернуться к насельникам и попытаться найти этот секрет.

В общем, завязка - чистая космическая опера. Но это краткое начало сюжета (я постарался обойтись без спойлеров) не передает фонтана идей Бэнкса, типичной для него любви к обществам ("насельникам" в данном случае), которые очень трудно понять аутсайдерам, его изобретательных описаний того, как это - жить в атмосфере газового гиганта с силой тяжести в 6 раз больше земной, но без твердой поверхности. Чего стоит одна только государственная религия Меркатории, изобретательно названная the Truth. Основой "Истины" является вера в то, что наша реальность на самом деле не реальна, а одна гигантская симуляция, запущенная неизвестно кем с неизвестной целью. К этой вполне обыденной идее, с которой, как объясняется в самом романе, практически любая цивилизация в какое-то время играет и потом забывает за ненадобностью, Меркатория добавила интересное завихрение: согласно "Истине", если большинство мыслящих существ во всей Галактике будут верить в "Истину", да не просто верить, а держать эту веру про симуляцию в голове все время в качестве постоянного фона и все поступки поверять ей, то в этот момент симуляция окончится, потому что чистота эксперимента неизвестных существ, запустивших ее, будет "испорчена". Что тогда будет - все исчезнут, как не бывало, или верившие в "Истину" тем самым пройдут некое испытание и будут вытащены в настоящую реальность - никто не знает, но тем не менее надо к этому стремиться.

Написано все отличным языком, читается с наслаждением. Могу отметить несколько недостатков - например, в последней трети книги квест главного героя начинает казаться несколько натянутым и затянутым, и одна-две побочные сюжетные линии остаются слишком побочными и слабо мотивированными - но в целом книга очень хороша и я всячески рекомендую (как обычно, читал в оригинале и за качество перевода не могу поручиться). Оценка 6/6.

Вот небольшой отрывок, чтобы дать пример замечательной прозы Бэнкса в этом романе. Оцените второй абзац, состоящий целиком из одного предложения:

Other species had prevailed against Dwellers on occasion. Entire planetary populations of them had been wiped out and whole gas-giants dismantled to provide the raw material for one of those monstrous megastructure projects that Quick species in particular seemed so keen on building, apparently just because they could. But the long-term results were, to date, inevitably unhappy.

Picking a fight with a species as widespread, long-lived, iras­cible and - when it suited them - single-minded as the Dwellers too often meant that just when - or even geological ages after when - you thought that the dust had long since settled, bygones were bygones and any unfortunate disputes were all ancient history, a small planet appeared without warning in your home system, accompanied by a fleet of moons, them­selves surrounded with multitudes of asteroid-sized chunks, each of those riding cocooned in a fuzzy shell made up of untold numbers of decently hefty rocks, every one of them travelling surrounded by a large landslide's worth of still smaller rocks and pebbles, the whole ghastly collection trav­elling at so close to the speed of light that the amount of warning even an especially wary and observant species would have generally amounted to just about sufficient time to gasp the local equivalent of 'What the fu—?' before they disap­peared in an impressive if wasteful blaze of radiation.

Retaliation, where it was still possible, and on the few occa­sions it had been tried, led without fail towards a horribly messy war of attrition, whereupon the realisation of the sheer scale of the Dweller civilisation (if one could even call it that) and its past - and therefore probably future - longevity more often than not had a sobering effect on whatever species had been unwise enough to set themselves against the Dwellers in the first place.

Attempting to hold your local Dweller population hostage in the hope of influencing another one - or a group of others - was an almost laughably lame and even counter-productive strategy. Dwellers of any given gas-giant thought little enough of their own collective safety; giving them an excuse to show how little solidarity they felt with any other group of their own kind only led to events of particular and spectacular grisliness, for all that the genetic and cultural variation between Dweller populations was much less than that displayed by any other galaxy-wide grouping.

The long, long-arrived-at consensus, particularly amongst those still nursing civilisational bruises from earlier encounters with what was arguably one of the galaxy's most successful species, or those with the images of what had happened to others still fresh in their data banks, was that, on balance, it was best just to leave the Dwellers alone.

March 2014

S M T W T F S
       1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 22nd, 2017 10:36 pm
Powered by Dreamwidth Studios