дневник

В аэропорту встречал дядю в новом терминале аэропорта Бен-Гурион, огромном и хорошо обустроенном. Прилетающие выходят из широкого прохода в круг, ограниченный двумя скобками узких бассейнов-ограждений, проходят этот круг насквозь, а у прохода с противоположной стороны их ждут встречающие. С внешней стороны эти водяные скобки заканчиваются высокими прозрачными барьерами, внутри которых вода непрерывно фонтанирует и стекает вниз. Откуда эта тема воды? В старом терминале тоже какие-то водные украшения были, если правильно помню. Может, как символ потока времени? Может, решили, что смотреть на то, как течёт вода, успокаивает и помогает убить время?

Слева от этого круга - магазины и кафе с на удивление приличным кофе, я чуть не поперхнулся.

Среди встречающих было несколько людей, держащих всякие слова на листах картона. Среди них выделялась особенно сногсшибательной красоты брюнетка двадцати где-то лет, с супермодельными ногами и порножурнальным бюстом. На её белоснежной картонке было отпечатано большими буквами

The Socialist International

Tel-Aviv, Israel

день рождения Бродского

Не самое любимое сейчас, но первое самое любимое:

* * *

     Л. В. Лифшицу

Я всегда твердил, что судьба -- игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
     Я сижу у окна. За окном осина.
     Я любил немногих. Однако -- сильно.

Я считал, что лес -- только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнет на эстонском шпиле.
     Я сижу у окна. Я помыл посуду.
     Я был счастлив здесь, и уже не буду.

Я писал, что в лампочке -- ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
     Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
     Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не дает побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
     Я сижу у окна, обхватив колени,
     в обществе собственной грузной тени.

Моя песня была лишена мотива,
но зато ее хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладет на плечи.
     Я сижу у окна в темноте; как скорый,
     море гремит за волнистой шторой.

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
     Я сижу в темноте. И она не хуже
     в комнате, чем темнота снаружи.

     1971

---

А какое первое самое любимое у вас?