William M. Schniedewind, A Social History of Hebrew: Its Origins Through the Rabbinic Period

Социальная история иврита - эта книга описывает развитие иврита, начиная с 2000г. до нашей эры, когда иврит еще не существовал как отдельный язык, и до 200г. нашей эры, начало эпохи раввинической литературы, когда он постепенно стал выходить из повседневнего использования даже в Палестине, оставаясь языком еврейской теологии, литургии и поэзии. "Социальная" история тут означает, что автор обращает особое внимание на то, что письменные свидетельства на иврите и родственных языках (не только Библия, но также надписи на стенах и глиняных черепках, письма, папирусы, могильные камни итд.) говорят нам о развитии общества и роли письменности в нем, и наоборот - как политические о социальные изменения влияют на развитие языка.

На первый взгляд это звучит здорово, но по мере чтения книги я осознал, что самое интересное для меня нередко остается за ее границами. Например, автор очень подробно говорит о том, что мы знаем о культуре письма в разных древних цивилизациях - как обучали писцов, какой у них был социальный статус, почему ассирийская империя выбрала арамейский язык в качестве стандартного языка дипломатической переписки, а не аккадский, что случилось с культурой письма во время вавилонского пленения, что с ней случилось после возвращения евреев из Вавилона. И все это интересно, но при этом я довольно мало узнаю как о собственно изменениях в структуре языка (только в той мере, в какой это бросает свет на социальные изменения), так и об истории древних израильтян (только в той мере, в какой это бросает свет на изменения в языке). Эта книга лежит на стыке лингвистики и социальной истории, и не дает неискушенному читателю достаточно представления ни о том, ни о другом. Оценка 4/6.

В итоге я понял, что хочу прочитать просто историю иврита, подробную - например, вот эту, хоть огорчает, что не могу найти ее в электронной форме, а значит, не факт, что дойдут руки.

Вместе с тем я все-таки почерпнул из книги немало интересного. Например, о том, что в собственно библейские языка язык называли не "иврит", а "иехудит", от названия страны Иудея и самоназвания иудей. Название "иврит" (от "иври" - еврейский) впервые зафиксировано уже в раввинскую эпоху, после 200г. нашей эры. См. об этом подробнее цитату у LanguageHat.

Или еще: подробно рассказывается, как зарождалось алфавитное письмо и поначалу соревновалось с более престижными египетскими иероглифами и шумерской клинописью; как иврит перестали писать древним палео-еврейским алфавитом и переняли из арамейского языка новый, привычный нам; как распотранялась грамотность в древней Иудее и вышла, возможно впервые в истории человечества, за пределы класса специально обученных писцов. Насчет этого последнего - Шнидвинд подробно рассказывает о замечательном письме, одном из "писем из Лахиша", найденных при раскопках этого древнего города, написанных на глиняных черепках. Эти письма написаны от имени Хошайаху, профессионального солдата, возможно, начальника гарнизона, и адресованы его командиру по имени Йауш. В третьем письме Хошайаху пишет:

"Твой слуга, Хошайаху, посылает сообщить моему господину Йаушу: пусть Яхве сделат, чтобы он слышал вести о мире и вести о хорошем. А теперь, разъясни своему слуге смысл письма, которое ты послал своему слуге вчера вечером, потому что сердце твоего слуги болит с тех пор, как ты послал это письмо к твоему слуге и потому что ты написал: "ты не умеешь читать письма". Как то, что Яхве жив, так же верно, что никто никогда не читал для меня письма. И более того, каждое письмо, которое я получаю, я читаю, и еще могу повторить целиком!"

Это письмо было написано примерно в 586 г. до нашей эры. Примечательно тут то, что автор письма - не писец по профессии, но даже само предположение о том, что ему нужен писец, чтобы читать и писать за него письма, оскорбляет его. Шнидвинд объясняет, что это положение вещей типично для Иудеи конца 7-го - начала 6-го века до нашей эры, и что это видно не только по таким письмам (которых найдены считанные единицы), но и по огромному количеству надписей на черепках, отпечатков личных печатей со словами на них, и других свидетельств. При этом еще за 100-150 лет до того всех этих письменных свидетельств было намного меньше, и они все "государственные" по назначению, по-видимому написанные официальными писцами. Возможно, пишет автор, это "письмо грамотного солдата" свидетельствует об эпохе, когда впервые в истории человечества за пределами профессионального класса писцов стало считаться неприличным быть неграмотным.

Вот, кстати, как выглядит черепок с этим самым письмом (отсюда):



А вот, из Википедии, его расшифровка, на палео-еврейском письме, с параллельными буквами современного иврита. Можно сравнить и подивиться тому, как нелегка работа по расшифровке и интерпретации таких надписей. Вот подробная статья об этом письме, того же автора, что и вся книга.
Карло Гинзбург - итальянский историк. Я уже несколько раз в френд-ленте видел объявления о том, что он в Москве сейчас проводит мастер-класс. Все никак не могу понять, как это. Как историк проводит мастер-класс? Это какая-то модная глупость или нормальная практика, о которой мне не известно?
"Что дѣлать? What is to be done?"

Презентация американского лингвиста Давида Песецкого (David Pesetsky) о том, чего добилась генеративная лингвистика за время своего существования, и как это лучше объяснять другим лингвистам и широкой публике.

Довольно интересная презентация (я еще не целиком ее прочитал, и не все в ней мне понятно), но у меня есть один вопрос.

Песецкий использует пример того, как в русском языке слова типа врач могут употребляться и в мужском, и в женском роде: можно сказать "новая врач". При этом он справедливо замечает, что такое существительное может сочетаться с прилагательным и глаголом в разных родах, но не по-любому. Например, можно сказать "новый врач пришла", но нельзя сказать *"новая врач пришел" (лингвисты ставят звездочку перед фразами, которые они хотят отметить как неграмматичные, "так нельзя сказать").

Кроме того, пишет он, то же самое наблюдается с сочетанием двух прилагательных. Можно сказать "у меня очень интересная новый врач", но нельзя сказать *"у меня очень интересный новая врач". А вот это мне кажется неверным - по-моему, оба варианта нельзя сказать. Как вы думаете, я прав или нет?
Недавно искал информацию о французской гласной "немое e" (e muet, она же e caduc, "беглая e", она же "французский шва"). Тот звук, который произносится в словах ce, me, le, первом слоге слова demander, итд. Так вот, наткнулся на диссертацию об этом звуке, точнее о том, как его произносят швейцарские франкоговорящие дети. Предисловие к диссертации начиналось замечательной фразой, которую хочется процитировать:

"Меня спросили однажды: как это получилось, что ты столько лет изучала всего одну гласную?"

Ну это, в общем-то, все, никакой морали у меня нет.

(для тех, кому любопытно: я хотел узнать, когда беглое e стало огубленным звуком, т.е. очень сильно упрощая, когда французское le стали произносить не похоже на "ле", а похоже на "лё". Оказалось, что это довольно раннее изменение, которое прослеживают уже с 16 века. В современном языке "немое e" либо не произносится, либо, если уж произносится, практически не отличается от [oe] в таких словах, как "peur". Про этот звук написано огромное количество литературы, потому что сложно понять и проанализировать, когда именно он выпадает в нормальной речи, и записать в виде простых правил; к тому же это меняется со временем. Вот эта статья подробно рассматривает его статус как фонемы, историю его развития, произношение в разные века, вопрос выпадения итд.)
Из статьи Светланы Бурлак "Лженаука о языке: дифференциальный диагноз", хочу особо отметить очень типичную ситуацию:

«Как отмечал Е. Д. Поливанов, русисты, читая Марра, говорили, что русская часть его построений неубедительна, зато про шумерский язык очень интересно, а специалист по шумерскому языку... считал, что про шумерский язык всё неправильно, зато про русский язык любопытно».

(вся статья интересна)
Лингвист Эндрю Берд рассказывает притчу про овцу и лошадей на реконструкции праиндоевропейского языка:



(текст притчи в английском переводе: The Sheep and the Horses. A sheep that had no wool saw horses, one of them pulling a heavy wagon, one carrying a big load, and one carrying a man quickly. The sheep said to the horses: "My heart pains me, seeing a man driving horses." The horses said: "Listen, sheep, our hearts pain us when we see this: a man, the master, makes the wool of the sheep into a warm garment for himself. And the sheep has no wool." Having heard this, the sheep fled into the plain.)
Во французском языке нет слова, подобного русскому сутки, и для обозначения такого отрезка времени используется слово jour, словосочетание jour et nuit либо более точное указание vingt-quatre heures. Так же двое или трое суток будут обозначаться — 48 heures или 72 heures. Выбор данного средства выражения во французском языке — необходимость и относится к фактам языка, а не речи. Но вот во французском языке существует слово semaine, и все же для обозначения недели в речи очень часто употребляют выражение huit jours, двух недель — 15 jours. Это уже — факт речи, а не языка, поскольку он связан не с тем, что имеется в языке, а с тем, что оказывается предпочтительным в данном случае. Теоретически ничто не может помешать французу сказать une semaine, deux semaines, все же он часто обозначает неделю через единицу меньшего порядка—день. Такое же соотношение наблюдаем мы и дальше. Месяц нередко по-французски обозначается словами 30 jours, квартал (то есть четверть года) — trimestre (то есть три месяца), полугодие — semestre или six mois, год — 12 mois (чаще, чем в русском языке), год и три месяца — 15 mois, полтора года — 18 mois и т. п. В обоих языках возможны оба способа обозначения, но француженка скажет: « Cet enfant a quinze mois » (а не: « un an et trois mois »), в то время как русская скажет: «Моему ребенку год и три месяца» (а не «пятнадцать месяцев»). Можно сформулировать такое правило: во французской речи при обозначении отрезка времени имеется тенденция употреблять наименования меньших единиц, тогда как в русской речи используются наименования более крупных единиц.

Подобные «правила речи» в совокупности образуют своеобразную «грамматику речи» и отражают тот самый «дух языка», о котором мы говорили выше. В них обобщаются языковые привычки и нормы, принятые в данном языковом коллективе.

-- В.Г.Гак, "Сопоставительная лексикология (на материале французского и русского языков)"
Прекрасная картинка, не требующая по-моему объяснений:



Это автоцистерна в Египте (источник).
Наблюдение [livejournal.com profile] a7sharp9 (надеюсь, он не будет возражать, если я процитирую его запись целиком):
Вижу в разнообразных лентах фотографии (из тех, что вообще вижу, а не пропускаю как пустую трату пикселей) двух видов. Один - когда фотограф видит то, что увидит любой на его месте (стиль National Geographic - залезть в как можно более недоступные джунгли, а-а-а и зеленый попугай, хотя так снимать можно все, что угодно, включая портреты); ценность их, если она имеется, состоит исключительно в том, что любой, как правило, на этом месте не оказывается, то есть, фотограф значим не как фотограф, а как клубкин-путешественник, притащивший с собой внушительную технику. Другой полностью противоположен - где бы ни был человек, он везде снимает внутренность своей головы, инверсированную во внешний мир (и вот тут тем интереснее, если она проецируется куда-то в независимую красоту).

Насколько ценю второй, настолько же и безразличен к первому.

Я, подумав, не согласился с этим.

(хотя, очень может быть, просто по-своему понял эту мысль, и с этой своей версией не согласился)

С годами мне все чаще и чаще кажется, что "проецированние внутренности головы" фотографа на самом деле почти никогда или никогда не происходит. Мне начали претить фотографии, которые можно охарактеризовать "ах, восхититесь тем, как я умею странно видеть обыденное". Присматриваясь к ним, я обычно вижу странность ради странности, за которой ничего не стоит.

(в этом уязвимое место моей тирады, потому что - что это значит, "ничего не стоит?" и почему что-то обязательно должно "стоять"?)

Я сомневаюсь теперь в том, что фотографию можно считать искусством.

(кстати, вы заметили, как фраза "я сомневаюсь в том, что X" на самом деле означает обычно "я не думаю, что X"? В данном случае это не так - я действительно сомневаюсь).

(хотя что это значит - можно считать искусством? Хорошо, пусть будет - мне кажется все чаще в последнее время, что экспрессивность фотографии как вида искусства сильно преувеличена)
И еще об английском языке: заметил, что когда говорю по телефону, и акцент, и вообще качество речи заметно хуже, чем когда говорю по видеоконференции или вживую.

Кажется, по телефону меньше уверенности в себе, нет чувства легкости общения, да еще и вслушиваться в речь собеседника более напряженно приходится.

March 2014

S M T W T F S
       1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 131415
16171819202122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 18th, 2017 03:02 pm
Powered by Dreamwidth Studios