не благодари
Nov. 8th, 2025 09:13 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
avvaЛинор Горалик нередко выкладывает новые мини-рассказы в свой фейсбук (а также тг-канал na_slovah). Вот этот недавний очень понравился:
Не благодари
Борису Филановскому — с любовью и благодарностью
Когда матери поставили диагноз, кашляющий врач сказал Сергею прямо в кабинете: «Только не делайте глупостей, бесплатно не лечитесь». Сергей тогда позвонил Асиму, - у него всю жизнь было чувство, что Асим — это как козырь в рукаве. Правда, стоило Сергею вбить цифры, как мгновенно стало ясно, что ответа не будет, потому что его телефон у Асима наверняка не записан. Но ответ, изумительным образом, последовал со второго гудка: не то Асим помнил его номер со школы, не то отвечал на все входящие без разбора, хотя и был тем, кем был. «Серега, — сказал Асим, — давай, привет», — он всегда так говорил, — и Сергей тут же успокоился и сказал без промедления: «Аська, я не за деньгами, я за работой. У меня у мамы рак. Только я ничего не умею, кроме как на скрипочке играть. Но могу, наверное, научиться…» Асим помолчал, а Сергей подождал, а потом Асим сказал: «Ты приходи завтра в восемь утра на Чистые пруды к глухой стене, там тебя Гоша будет ждать, он с носом, как ты да я. Только не благодари, ради бога», - и отключился. Сергей еще некоторое время думал, как на завтра одеться, — стоял хрусткий март, и нужно было что-то такое, чтобы если пахать придется снаружи, на холоде, то тепло, но без стеснения в движениях, а если внутри на каком-нибудь складе, то легко раздеться. Он выбрал комбез для рыбалки и под него старую футболку и отцовский неубиваемый свитер из девяностых, - и, чувствуя, что сделал все возможное, лег.
Нос Гоши оказался еще почище, чем у Сергея с Асимом, - мама про такие говорила, что на них можно яичницу жарить. Гоша с некоторой растерянностью посмотрел на свитер под комбезом и спросил:
— Сергей Владимирович, можно просто «Сергей», да? Ну наряд у вас неожиданный немножко. Пойдемте-пойдемте.
Сергей хотел было пуститься в долгое объяснение про «снаружи» и «внутри», но Гоша уже ловко шел вперед-вперед-вперед, вправо-влево-вправо-влево, и вдруг открылась какая-то дверка там, где никакой дверки, разумеется, и быть не могло, а за дверкой оказалась каморочка, а в каморочке унитаз, — унитаз! в метро! — а на унитазе сидел совершенно линчевский крошечный человек и ел куриную ножку. Гоша сказал ему:
— Матвей Семенович, сделайте одолжение, приоденьте мне товарища.
Крошечный человек поглядел внимательно на Сергея, спрыгнул с унитаза, поднял его крышку, и Сергей увидел много сложенных стопочкой вещей в целлофановых пакетах. Человек покопался в вещах, взял что-то черное и что-то белое, и через две минуты изумленный Сергей стоял перед своими новыми знакомыми в топорщащейся фрачной паре. А еще минут через пять появилась скрипка, - кажется, какой-то мастеровой немец в приличном состоянии. Гоша надел на Сергея свой плащ, чтобы скрыть фрак, сунул офутляренного немца в бездонный черный рюкзак, и они поехали на Серпуховскую, и стали переходить на Добрынинскую, и Сергею делалось все страшнее и страшнее, и тут Гоша остановился, поставил рюкзак у стены и сказал:
— Ну что ж, снимаем плащ.
Сергей медлил, вцепившись ладонями в длинные рукава, и вдруг Гоша так улыбнулся, что Сергей немедленно стал мокрым, снял плащ и отдал его Гоше, а тот достал скрипку из рюкзака, положил раззявленный футляр на пол и сказал, перекрестившись:
— С Богом, Сережа.
— А не свинтят? — спросил Сергей тихо, но Гоша снова улыбнулся, и Сергей, поднастроившись, заиграл. Гоша остановил его почти сразу.
— Можно совет? - спросил он. — Я, Сереж, знаю, ты виртуоз, вундеркинд, премии, конкурсы, красный диплом. Но только вот на этом ты здесь далеко не уедешь. Ты скажи, — ты извини, ради бога, — ты «Калинку-малинку» можешь по-виртуозному сыграть?
Сергей понял и смог, потом смог «Дубинушку», потом «Березку», а потом понял, что уже не видит Гошу из толпы. Денег в футляре вдруг стало ощутимо много, и внезапно протянувшаяся к ним когтистая белая рука вызвала у Сергея ужас, заставивший его остановиться, но Гоша, возникший у правого уха, шепнул: «Моя девушка, будет прибирать, вечером все отдаст, а я пошел». И Сергей заиграл «Пусть бегут неуклюже…», и люди стали прихлопывать, и стало весело, очень весело и очень легко.
Играл он месяц: приезжал со своим уже инструментом и играл «Две звезды», и «Арлекино», и всякое поновей, вроде «Все будет хорошо», и обязательно патриотическое, — «Офицеры, офицеры…» и «Рассея, моя Рассея…», это заходило замечательно. Первые дни было стыдно, потом стыдновато, потом неловко, а потом весело и легко, так легко, как никогда легко не было, и так хорошо, как никогда не было хорошо в его жизни, наполненной с четырех лет муками пиликанья, конкурсами с мучительным страхом не победить, поступлениями с мучительным страхом не поступить, выходами с мучительным страхом опозориться… Ничего, ничего этого не было здесь, только чистая людская радость по восемь часов в день.
И деньги. Каждый день, когда Сергей заканчивал играть и укладывал инструмент, появлялась молчаливая девушка, имени которой он так и не узнал, и отдавала ему не скомканные полтинники и сотки, а аккуратную, тоненькую стопочку тысячных. Он принимал эту стопочку, задерживая дыхание, и однажды в порыве растерянной благодарности попытался одарить тысячей рублей безымянную девушку, но та отвела в стороны полные белые руки с немыслимой длины ногтями, усмехнулась и сказала: «Не-не-не-не-не, велено ничего не брать».
Он доигрывал в тот вечер последнее, — «Подмосковные вечера». Это был коронный номер каждого дня, потому что слушатели начинали подпевать, и он это всеми своими движениями и взглядами поддерживал. И вдруг среди подпевающих и улыбающихся обнаружился Гоша, и почему-то у Сергея по ногам пошли те мерзкие мурашки, после которых щеки обдавало жаром и потела спина, — хорошо знакомые мурашки, конкурсные мурашки, вступительные мурашки, сценические мурашки, мурашки провала, мурашки беды. Сергей доиграл, помахал всем, выслушал двух старушек, подошедших с комплиментами, и все это время он чувствовал Гошу, был как бы включен в Гошу, существовал вместе с Гошей. Старушки, пожав его «бесценные руки», наконец, поковыляли прочь, и Гоша подошел и сказал:
— Ну вы виртуоз, Сергей. И я не про скрипку сейчас, тут все ясно. Ну виртуоз!
— А про что? — спросил Сергей растерянно.
— Шоумен! — сказал Гоша с большим уважением. — Исполнитель!
Сергей воспринял этот комплимент с большой настороженностью и даже с некоторой обидой, не понимая, хорошо ли это — «шоумен»; в самом слове звучало что-то цирковое и продажное, к чему в его кругу принято было относиться с презрением. Он открыл было рот, чтобы уточнить, что именно Гоша имеет в виду, но Гоша заговорил первым:
— Я что хочу сказать, Сергей Владимирович, — завтра не приходите.
Завтра был понедельник, самый скудный день, и Сергей не особо расстроился. Честно говоря, устал он страшно, и при всей нужде в деньгах выходной бы ему очень не помешал.
— Спасибо вам, — сказал он. — Я буду рад отдохнуть денек, мне прямо надо.
— Но вы и послезавтра не приходите, — мягко сказал Гоша, глядя Сергею в глаза.
И вдруг Сергей понял, и мурашки поползли по его ногам, — тысячи мурашек, — страшных, жалящих, злых.
— Я плохо играл? — спросил он.
— Просто месяц прошел, — сказал Гоша и пожал плечами. — Извините. Вам подарок сделали, и слава богу. А теперь пора все как раньше сделать. Это же другого человека место.
— Понимаю, — вяло выговорил Сергей.
— Ну и слава богу, — сказал Гоша и протянул Сергею руку. — Честь была познакомиться, Сергей Владимирович. Буду следить за вашими новыми достижениями.
Покачиваясь в вагоне, Сергей придумал план: он же все понимает, он все понимает, надо отдавать часть по-нормальному, надо делиться, он будет отдавать, будет делиться, он готов, если нет для него места каждый день, не каждый же день или делить место с кем-то по пол-дня, он готов стоять не в таком козырном переходе… Но он объяснит, он объяснит Асиму, что ему нельзя без этого, что без этого он опять останется в этом вечном безденежье, в вечном поиске работы, в вечной мясорубке конкурсов и грантов, поиска проектов и их срывов, и этой музыки, этой мучительной музыки… Он объяснит. Он готов отдавать, сколько Асим скажет. Дело не в деньгах. Это он тоже объяснит. Он объяснит.
Он пытался звонить Асиму день, неделю, еще неделю, еще две
na_slovah). Вот этот недавний очень понравился:Не благодари
Борису Филановскому — с любовью и благодарностью
Когда матери поставили диагноз, кашляющий врач сказал Сергею прямо в кабинете: «Только не делайте глупостей, бесплатно не лечитесь». Сергей тогда позвонил Асиму, - у него всю жизнь было чувство, что Асим — это как козырь в рукаве. Правда, стоило Сергею вбить цифры, как мгновенно стало ясно, что ответа не будет, потому что его телефон у Асима наверняка не записан. Но ответ, изумительным образом, последовал со второго гудка: не то Асим помнил его номер со школы, не то отвечал на все входящие без разбора, хотя и был тем, кем был. «Серега, — сказал Асим, — давай, привет», — он всегда так говорил, — и Сергей тут же успокоился и сказал без промедления: «Аська, я не за деньгами, я за работой. У меня у мамы рак. Только я ничего не умею, кроме как на скрипочке играть. Но могу, наверное, научиться…» Асим помолчал, а Сергей подождал, а потом Асим сказал: «Ты приходи завтра в восемь утра на Чистые пруды к глухой стене, там тебя Гоша будет ждать, он с носом, как ты да я. Только не благодари, ради бога», - и отключился. Сергей еще некоторое время думал, как на завтра одеться, — стоял хрусткий март, и нужно было что-то такое, чтобы если пахать придется снаружи, на холоде, то тепло, но без стеснения в движениях, а если внутри на каком-нибудь складе, то легко раздеться. Он выбрал комбез для рыбалки и под него старую футболку и отцовский неубиваемый свитер из девяностых, - и, чувствуя, что сделал все возможное, лег.
Нос Гоши оказался еще почище, чем у Сергея с Асимом, - мама про такие говорила, что на них можно яичницу жарить. Гоша с некоторой растерянностью посмотрел на свитер под комбезом и спросил:
— Сергей Владимирович, можно просто «Сергей», да? Ну наряд у вас неожиданный немножко. Пойдемте-пойдемте.
Сергей хотел было пуститься в долгое объяснение про «снаружи» и «внутри», но Гоша уже ловко шел вперед-вперед-вперед, вправо-влево-вправо-влево, и вдруг открылась какая-то дверка там, где никакой дверки, разумеется, и быть не могло, а за дверкой оказалась каморочка, а в каморочке унитаз, — унитаз! в метро! — а на унитазе сидел совершенно линчевский крошечный человек и ел куриную ножку. Гоша сказал ему:
— Матвей Семенович, сделайте одолжение, приоденьте мне товарища.
Крошечный человек поглядел внимательно на Сергея, спрыгнул с унитаза, поднял его крышку, и Сергей увидел много сложенных стопочкой вещей в целлофановых пакетах. Человек покопался в вещах, взял что-то черное и что-то белое, и через две минуты изумленный Сергей стоял перед своими новыми знакомыми в топорщащейся фрачной паре. А еще минут через пять появилась скрипка, - кажется, какой-то мастеровой немец в приличном состоянии. Гоша надел на Сергея свой плащ, чтобы скрыть фрак, сунул офутляренного немца в бездонный черный рюкзак, и они поехали на Серпуховскую, и стали переходить на Добрынинскую, и Сергею делалось все страшнее и страшнее, и тут Гоша остановился, поставил рюкзак у стены и сказал:
— Ну что ж, снимаем плащ.
Сергей медлил, вцепившись ладонями в длинные рукава, и вдруг Гоша так улыбнулся, что Сергей немедленно стал мокрым, снял плащ и отдал его Гоше, а тот достал скрипку из рюкзака, положил раззявленный футляр на пол и сказал, перекрестившись:
— С Богом, Сережа.
— А не свинтят? — спросил Сергей тихо, но Гоша снова улыбнулся, и Сергей, поднастроившись, заиграл. Гоша остановил его почти сразу.
— Можно совет? - спросил он. — Я, Сереж, знаю, ты виртуоз, вундеркинд, премии, конкурсы, красный диплом. Но только вот на этом ты здесь далеко не уедешь. Ты скажи, — ты извини, ради бога, — ты «Калинку-малинку» можешь по-виртуозному сыграть?
Сергей понял и смог, потом смог «Дубинушку», потом «Березку», а потом понял, что уже не видит Гошу из толпы. Денег в футляре вдруг стало ощутимо много, и внезапно протянувшаяся к ним когтистая белая рука вызвала у Сергея ужас, заставивший его остановиться, но Гоша, возникший у правого уха, шепнул: «Моя девушка, будет прибирать, вечером все отдаст, а я пошел». И Сергей заиграл «Пусть бегут неуклюже…», и люди стали прихлопывать, и стало весело, очень весело и очень легко.
Играл он месяц: приезжал со своим уже инструментом и играл «Две звезды», и «Арлекино», и всякое поновей, вроде «Все будет хорошо», и обязательно патриотическое, — «Офицеры, офицеры…» и «Рассея, моя Рассея…», это заходило замечательно. Первые дни было стыдно, потом стыдновато, потом неловко, а потом весело и легко, так легко, как никогда легко не было, и так хорошо, как никогда не было хорошо в его жизни, наполненной с четырех лет муками пиликанья, конкурсами с мучительным страхом не победить, поступлениями с мучительным страхом не поступить, выходами с мучительным страхом опозориться… Ничего, ничего этого не было здесь, только чистая людская радость по восемь часов в день.
И деньги. Каждый день, когда Сергей заканчивал играть и укладывал инструмент, появлялась молчаливая девушка, имени которой он так и не узнал, и отдавала ему не скомканные полтинники и сотки, а аккуратную, тоненькую стопочку тысячных. Он принимал эту стопочку, задерживая дыхание, и однажды в порыве растерянной благодарности попытался одарить тысячей рублей безымянную девушку, но та отвела в стороны полные белые руки с немыслимой длины ногтями, усмехнулась и сказала: «Не-не-не-не-не, велено ничего не брать».
Он доигрывал в тот вечер последнее, — «Подмосковные вечера». Это был коронный номер каждого дня, потому что слушатели начинали подпевать, и он это всеми своими движениями и взглядами поддерживал. И вдруг среди подпевающих и улыбающихся обнаружился Гоша, и почему-то у Сергея по ногам пошли те мерзкие мурашки, после которых щеки обдавало жаром и потела спина, — хорошо знакомые мурашки, конкурсные мурашки, вступительные мурашки, сценические мурашки, мурашки провала, мурашки беды. Сергей доиграл, помахал всем, выслушал двух старушек, подошедших с комплиментами, и все это время он чувствовал Гошу, был как бы включен в Гошу, существовал вместе с Гошей. Старушки, пожав его «бесценные руки», наконец, поковыляли прочь, и Гоша подошел и сказал:
— Ну вы виртуоз, Сергей. И я не про скрипку сейчас, тут все ясно. Ну виртуоз!
— А про что? — спросил Сергей растерянно.
— Шоумен! — сказал Гоша с большим уважением. — Исполнитель!
Сергей воспринял этот комплимент с большой настороженностью и даже с некоторой обидой, не понимая, хорошо ли это — «шоумен»; в самом слове звучало что-то цирковое и продажное, к чему в его кругу принято было относиться с презрением. Он открыл было рот, чтобы уточнить, что именно Гоша имеет в виду, но Гоша заговорил первым:
— Я что хочу сказать, Сергей Владимирович, — завтра не приходите.
Завтра был понедельник, самый скудный день, и Сергей не особо расстроился. Честно говоря, устал он страшно, и при всей нужде в деньгах выходной бы ему очень не помешал.
— Спасибо вам, — сказал он. — Я буду рад отдохнуть денек, мне прямо надо.
— Но вы и послезавтра не приходите, — мягко сказал Гоша, глядя Сергею в глаза.
И вдруг Сергей понял, и мурашки поползли по его ногам, — тысячи мурашек, — страшных, жалящих, злых.
— Я плохо играл? — спросил он.
— Просто месяц прошел, — сказал Гоша и пожал плечами. — Извините. Вам подарок сделали, и слава богу. А теперь пора все как раньше сделать. Это же другого человека место.
— Понимаю, — вяло выговорил Сергей.
— Ну и слава богу, — сказал Гоша и протянул Сергею руку. — Честь была познакомиться, Сергей Владимирович. Буду следить за вашими новыми достижениями.
Покачиваясь в вагоне, Сергей придумал план: он же все понимает, он все понимает, надо отдавать часть по-нормальному, надо делиться, он будет отдавать, будет делиться, он готов, если нет для него места каждый день, не каждый же день или делить место с кем-то по пол-дня, он готов стоять не в таком козырном переходе… Но он объяснит, он объяснит Асиму, что ему нельзя без этого, что без этого он опять останется в этом вечном безденежье, в вечном поиске работы, в вечной мясорубке конкурсов и грантов, поиска проектов и их срывов, и этой музыки, этой мучительной музыки… Он объяснит. Он готов отдавать, сколько Асим скажет. Дело не в деньгах. Это он тоже объяснит. Он объяснит.
Он пытался звонить Асиму день, неделю, еще неделю, еще две
