о Солженицыне и русском языке
Aug. 25th, 2003 08:27 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
avvaПопробую добавить немного к предыдущей записи. Наверняка выйдет сумбурно, но как уж выйдет.
Почему мне неприятны глумления над языком Солженицына, над его намеренными архаизмами и "странным" синтаксисом?
Не потому, что я ревностный поклонник художественного творчества Солженицына. Нет. Это творчество и в особенности стилистика Солженицына мне очень интересны, я их уважаю, но отношусь к разным вещам по-разному и ни к чему — с беспрекословным обожанием. Скажем, чтобы забить одну вешку наугад, я ставлю Набокова намного выше Солженицына — как писателя.
Солженицын-идеолог всегда мешал Солженицыну-писателю, всегда заслонял его. После того, как период обязательного почитания Солженицына в "самиздате" или в первых перестроечных публикациях пошёл на убыль, довольно быстро, где-то в начале 90-х, сложилось следующее "общее мнение": Солженицын плохой писатель, и всё признание, которое он получил, пришло к нему только благодаря идеологическому аспекту его книг. Когда в самом конце 80-х идеологический аспект перестал идти в ногу с "прогрессивной частью общества" (вспомним эссе "Как нам обустроить Россию", принятое в основном с вежливым недоумением, и всё практически, что он делал после возвращения), от Солженицына в этом общем мнении ничего не осталось, т.к. писателем он ведь был никаким. Он стал смехотворной фигурой, над которой полезно и радостно глумиться и подшучивать.
Мне же это общее мнение всегда казалось несостоятельным. Мощная и очень особенная стилистика Солженицына сыграла огромную роль в его литературно-политической карьере, начиная с "Одного дня Ивана Денисовича", который был и остаётся просто очень хорошей повестью. Даже "ГУЛАГом", я убеждён, зачитывались не только из-за перечисления лагерей, сроков и пыток, а в очень большой степени и благодаря могучему и вполне литературному авторскому голосу, который связывал сухие факты в гигантское поражавшее воображение целое, куда большее суммы его частей. В 90-х же годах эта стилистика у Солженицына вовсе не перехлестнула через край, не стала само-пародийной (сравните язык "200 лет вместе" и "Матрёниного двора", скажем!): просто идеологическая составляющая, служившая точным ориентиром и маяком для "прогрессивной интеллигенции", куда-то то ли исчезла, то ли перешла на совсем немодные и непрогрессивные пути, поэтому стилистика — для таких читателей — стала куда более заметной.
Теперь о самой этой стилистике, о Солженицыне-литераторе. Позволю себе довольно поверхностную характеристику, без попытки глубокого анализа — ведь рассуждаю я как раз о том, за что "цепляется глаз".
За что же он цепляется? Солженицын: а) странно строит предложения; б) использует много архаичных и полу-архаичных слов; в) существующие слова странным образом составляет вместе.
Но на деле, если присмотреться, окажется, что в первом пункте ничего особенно "сермяжного", "деревенского" нет. Синтаксис Солженицына часто необычен, да, но не более того; уже согласно сложившемуся из других пунктов стереотипу его считают архаичным. На деле ничего архаичного в нём нет. Далее, архаичными словами Солженицын на самом деле не злоупотребляет. У него нет, например (наугад беру) таких слов, как "зане". А в авторской речи нет деревенских диалектизмов типа "нетути".
Я открыл сейчас "Один день Ивана Денисовича" на первой попавшейся странице и посмотрел в первое попавшееся место: "Вот этой минуты горше нет - идти на развод утром". Вместо этого "горше" должно было, казалось бы, стоять универсально-нейтральное "хуже". "Горше" вместо него — стилистический штришок, часть стилистики Солженицына. Но "горше" — это не "зане" и не "нетути", это живое слово! Даже, я бы сказал, необычно живое на этом месте, непривычно цветное — на месте ожидаемого клише "хуже нет".
Вот из десятков тысяч таких "горше" и складывается стилистика Солженицына; архаичности в ней не так уж много, а много - широты словарного запаса, неожиданного словоупотребления, неприятия сложившегося стандартно-железобетонного литературного языка. А именно, языка соцреализма.
Почти вся проза, написанная за последние 40-45 лет по-русски, написана языком соцреализма: либо вдоль него, либо поперёк, отталкиваясь от него, но всё равно опираясь при отталкивании. Возможно, "язык соцреализма" — неудачное название; я имею в виду не идеологию, а именно язык, синтаксис, наборы стандартных эпитетов, фразеологизмы, словотворчество, мера эмоциональности в предложениях и так далее и так далее. Были, конечно, и попытки выйти из этой колеи: например, всё движение писателей-деревенщиков можно считать такой попыткой, или, скажем, "Москву-Петушки". Только вот у деревенщиков это не очень получилось, а вот у Солженицына получилось и получается, и одно это уже делает его стилистику для меня очень интересной, даже несмотря на то, что вовсе не всегда она мне именно нравится (в скобках: у Ерофеева тоже получилось; и, конечно, у Набокова в его русских вещах тоже, но по совсем другим причинам и в совсем других обстоятельствах).
(перечитав написанное до сих пор: это всё очень сумбурно, и, возможно, неубедительно, но так пока получается; по мере сил и времени буду в будущем уточнять)
Теперь немного о странных словах, о чтении Даля, о "Словаре языкового расширения" итп.
Русский язык сейчас так же богат, как был он богат пятьдесят и сто лет назад. Но литературная традиция в её отношении к русскому языку и особенно к его развитию за последние 80 лет очень сильно окостенела по сравнению с 19-м и особенно 18-м веками. Я убеждён (вне всякой связи с Солженицыным) в том, что традиция эта, регулирующая словоупотребление и вхождение новых слов в "высокоштильный", "литературный" язык — тяжело больна окостенелостью и узостью, наследием именно что стилистики соцреализма. Ей (традиции этой, а не языку вообще) не хватает гибкости.
Я писал об этом много раз в прошлом, и сейчас нет сил разворачивать всю цепочку аргументов, поэтому позволю себе только привести один вполне тенденциозный и ничего не доказывающий пример. В английском языке ещё 10 лет назад слово browser имело только одно значение: человек, который стоит в библиотеке около полок и листает книги. При этом слово это было весьма редким и малоупотребительным. Сейчас, как мы знаем, оно приобрело новый технический смысл, и в этом смысле стало вполне полноправным и стилистически нейтральным: его вполне может употребить, скажем, самая престижная газета страны, или президент в официальной речи. "browser" по-русски называют "браузер". Если бы русский язык был бы столь же гибок, как современный английский, его бы по-русски называли "смотрелкой" (или другим схожим термином).
Это само по себе звучит дико и смешно, но именно тот факт, что оно так звучит, и показывает окостенелость русской языковой традиции. "Смотрелка" существует в сленге компьютерщиков, но не вырывается из него в "литературный" язык и не может вырваться, потому что эстетические стандарты изменились и окостенели, и не позволяют пробиться в "официальную", "престижную" речь "смешным" неологизмам. Ведь на самом деле browser, когда появилось, было столь же смешным словом по-английски, как "смотрелка" или "гляделка" звучит по-русски (возможно, не столь же, замечу в скобках; возможно, стоит различать градации "смехотворности" неологизмов; неважно; это всего лишь один пример из сотен, которые можно предложить; может, и не лучший пример, но он достаточно хорошо демонстрирует главенствующую тенденцию); но в английском языке странное и смешное образование - на основании родной этому языку лексики - может быстро войти во все пласты языка и приобрести стилистическую нейтральность, а в современном русском языке оно обречено оставаться в сленге. Если же очень нужно использовать данное понятие в нейтральном языке, то современный русский языке предпочитает фонетическое заимствование - "браузер"; такие заимствования тоже туго входят в "высокоштильную" лексику, но гораздо легче по крайней мере, чем образования на основе своей родной лексики.
В современном русском языке трудно себе представить появление таких слов, как "вертолёт" или "лётчик" (неологизмов начала 20-го века, быстро вошедших в нейтральный пласт и "литературный" язык), не говоря уж о сотнях и тысячах самых обычных для нас сегодня слов, образованных в 18-м и 19-м веках.
Я ничего не имею против заимствования как такового, кстати, и против "менеджеров" и "ваучеров". Язык разберётся, что ему нужно, а что нет, какие-то слова приживутся, а какие-то "голкиперы" сменятся "вратарями". Вовсе не нужно пытаться как-то особенно запрещать "менеджеров" и "пейджеры" — вместо этого нужно освободить также дорогу в нейтральный и высокий стиль для "вратарей", "лётчиков" и "влияний" (слово, образованное по кальке от in-fluence в 18-м веке, и наверняка выглядевшее поначалу так же дико, как "смотрелка" сейчас) нашего времени.
Так вот, любые попытки преодолеть эту скованность языковой традиции, на мой взгляд, весьма полезны. А Солженицын всей своей стилистикой эту скованность ломает. И "Словарь языкового расширения" его в этом смысле — тоже очень полезная, и, кстати, очень интересная книга — для тех, кто действительно любит свой родной и очень богатый русский язык.
Всё, нет сил ещё писать, и даже перечитывать написанное. Возможно, продолжу в другой раз.
Почему мне неприятны глумления над языком Солженицына, над его намеренными архаизмами и "странным" синтаксисом?
Не потому, что я ревностный поклонник художественного творчества Солженицына. Нет. Это творчество и в особенности стилистика Солженицына мне очень интересны, я их уважаю, но отношусь к разным вещам по-разному и ни к чему — с беспрекословным обожанием. Скажем, чтобы забить одну вешку наугад, я ставлю Набокова намного выше Солженицына — как писателя.
Солженицын-идеолог всегда мешал Солженицыну-писателю, всегда заслонял его. После того, как период обязательного почитания Солженицына в "самиздате" или в первых перестроечных публикациях пошёл на убыль, довольно быстро, где-то в начале 90-х, сложилось следующее "общее мнение": Солженицын плохой писатель, и всё признание, которое он получил, пришло к нему только благодаря идеологическому аспекту его книг. Когда в самом конце 80-х идеологический аспект перестал идти в ногу с "прогрессивной частью общества" (вспомним эссе "Как нам обустроить Россию", принятое в основном с вежливым недоумением, и всё практически, что он делал после возвращения), от Солженицына в этом общем мнении ничего не осталось, т.к. писателем он ведь был никаким. Он стал смехотворной фигурой, над которой полезно и радостно глумиться и подшучивать.
Мне же это общее мнение всегда казалось несостоятельным. Мощная и очень особенная стилистика Солженицына сыграла огромную роль в его литературно-политической карьере, начиная с "Одного дня Ивана Денисовича", который был и остаётся просто очень хорошей повестью. Даже "ГУЛАГом", я убеждён, зачитывались не только из-за перечисления лагерей, сроков и пыток, а в очень большой степени и благодаря могучему и вполне литературному авторскому голосу, который связывал сухие факты в гигантское поражавшее воображение целое, куда большее суммы его частей. В 90-х же годах эта стилистика у Солженицына вовсе не перехлестнула через край, не стала само-пародийной (сравните язык "200 лет вместе" и "Матрёниного двора", скажем!): просто идеологическая составляющая, служившая точным ориентиром и маяком для "прогрессивной интеллигенции", куда-то то ли исчезла, то ли перешла на совсем немодные и непрогрессивные пути, поэтому стилистика — для таких читателей — стала куда более заметной.
Теперь о самой этой стилистике, о Солженицыне-литераторе. Позволю себе довольно поверхностную характеристику, без попытки глубокого анализа — ведь рассуждаю я как раз о том, за что "цепляется глаз".
За что же он цепляется? Солженицын: а) странно строит предложения; б) использует много архаичных и полу-архаичных слов; в) существующие слова странным образом составляет вместе.
Но на деле, если присмотреться, окажется, что в первом пункте ничего особенно "сермяжного", "деревенского" нет. Синтаксис Солженицына часто необычен, да, но не более того; уже согласно сложившемуся из других пунктов стереотипу его считают архаичным. На деле ничего архаичного в нём нет. Далее, архаичными словами Солженицын на самом деле не злоупотребляет. У него нет, например (наугад беру) таких слов, как "зане". А в авторской речи нет деревенских диалектизмов типа "нетути".
Я открыл сейчас "Один день Ивана Денисовича" на первой попавшейся странице и посмотрел в первое попавшееся место: "Вот этой минуты горше нет - идти на развод утром". Вместо этого "горше" должно было, казалось бы, стоять универсально-нейтральное "хуже". "Горше" вместо него — стилистический штришок, часть стилистики Солженицына. Но "горше" — это не "зане" и не "нетути", это живое слово! Даже, я бы сказал, необычно живое на этом месте, непривычно цветное — на месте ожидаемого клише "хуже нет".
Вот из десятков тысяч таких "горше" и складывается стилистика Солженицына; архаичности в ней не так уж много, а много - широты словарного запаса, неожиданного словоупотребления, неприятия сложившегося стандартно-железобетонного литературного языка. А именно, языка соцреализма.
Почти вся проза, написанная за последние 40-45 лет по-русски, написана языком соцреализма: либо вдоль него, либо поперёк, отталкиваясь от него, но всё равно опираясь при отталкивании. Возможно, "язык соцреализма" — неудачное название; я имею в виду не идеологию, а именно язык, синтаксис, наборы стандартных эпитетов, фразеологизмы, словотворчество, мера эмоциональности в предложениях и так далее и так далее. Были, конечно, и попытки выйти из этой колеи: например, всё движение писателей-деревенщиков можно считать такой попыткой, или, скажем, "Москву-Петушки". Только вот у деревенщиков это не очень получилось, а вот у Солженицына получилось и получается, и одно это уже делает его стилистику для меня очень интересной, даже несмотря на то, что вовсе не всегда она мне именно нравится (в скобках: у Ерофеева тоже получилось; и, конечно, у Набокова в его русских вещах тоже, но по совсем другим причинам и в совсем других обстоятельствах).
(перечитав написанное до сих пор: это всё очень сумбурно, и, возможно, неубедительно, но так пока получается; по мере сил и времени буду в будущем уточнять)
Теперь немного о странных словах, о чтении Даля, о "Словаре языкового расширения" итп.
Русский язык сейчас так же богат, как был он богат пятьдесят и сто лет назад. Но литературная традиция в её отношении к русскому языку и особенно к его развитию за последние 80 лет очень сильно окостенела по сравнению с 19-м и особенно 18-м веками. Я убеждён (вне всякой связи с Солженицыным) в том, что традиция эта, регулирующая словоупотребление и вхождение новых слов в "высокоштильный", "литературный" язык — тяжело больна окостенелостью и узостью, наследием именно что стилистики соцреализма. Ей (традиции этой, а не языку вообще) не хватает гибкости.
Я писал об этом много раз в прошлом, и сейчас нет сил разворачивать всю цепочку аргументов, поэтому позволю себе только привести один вполне тенденциозный и ничего не доказывающий пример. В английском языке ещё 10 лет назад слово browser имело только одно значение: человек, который стоит в библиотеке около полок и листает книги. При этом слово это было весьма редким и малоупотребительным. Сейчас, как мы знаем, оно приобрело новый технический смысл, и в этом смысле стало вполне полноправным и стилистически нейтральным: его вполне может употребить, скажем, самая престижная газета страны, или президент в официальной речи. "browser" по-русски называют "браузер". Если бы русский язык был бы столь же гибок, как современный английский, его бы по-русски называли "смотрелкой" (или другим схожим термином).
Это само по себе звучит дико и смешно, но именно тот факт, что оно так звучит, и показывает окостенелость русской языковой традиции. "Смотрелка" существует в сленге компьютерщиков, но не вырывается из него в "литературный" язык и не может вырваться, потому что эстетические стандарты изменились и окостенели, и не позволяют пробиться в "официальную", "престижную" речь "смешным" неологизмам. Ведь на самом деле browser, когда появилось, было столь же смешным словом по-английски, как "смотрелка" или "гляделка" звучит по-русски (возможно, не столь же, замечу в скобках; возможно, стоит различать градации "смехотворности" неологизмов; неважно; это всего лишь один пример из сотен, которые можно предложить; может, и не лучший пример, но он достаточно хорошо демонстрирует главенствующую тенденцию); но в английском языке странное и смешное образование - на основании родной этому языку лексики - может быстро войти во все пласты языка и приобрести стилистическую нейтральность, а в современном русском языке оно обречено оставаться в сленге. Если же очень нужно использовать данное понятие в нейтральном языке, то современный русский языке предпочитает фонетическое заимствование - "браузер"; такие заимствования тоже туго входят в "высокоштильную" лексику, но гораздо легче по крайней мере, чем образования на основе своей родной лексики.
В современном русском языке трудно себе представить появление таких слов, как "вертолёт" или "лётчик" (неологизмов начала 20-го века, быстро вошедших в нейтральный пласт и "литературный" язык), не говоря уж о сотнях и тысячах самых обычных для нас сегодня слов, образованных в 18-м и 19-м веках.
Я ничего не имею против заимствования как такового, кстати, и против "менеджеров" и "ваучеров". Язык разберётся, что ему нужно, а что нет, какие-то слова приживутся, а какие-то "голкиперы" сменятся "вратарями". Вовсе не нужно пытаться как-то особенно запрещать "менеджеров" и "пейджеры" — вместо этого нужно освободить также дорогу в нейтральный и высокий стиль для "вратарей", "лётчиков" и "влияний" (слово, образованное по кальке от in-fluence в 18-м веке, и наверняка выглядевшее поначалу так же дико, как "смотрелка" сейчас) нашего времени.
Так вот, любые попытки преодолеть эту скованность языковой традиции, на мой взгляд, весьма полезны. А Солженицын всей своей стилистикой эту скованность ломает. И "Словарь языкового расширения" его в этом смысле — тоже очень полезная, и, кстати, очень интересная книга — для тех, кто действительно любит свой родной и очень богатый русский язык.
Всё, нет сил ещё писать, и даже перечитывать написанное. Возможно, продолжу в другой раз.
